Мистика

Заказал я, изволите видеть, сапоги.

У Пантелея Кузьмича — сапожника, что сидел на углу в подвальчике, между зеленной лавкой и вывеской «Стрижка, брижка и завивка». Человек он был, доложу вам, не простой. Про себя он говорил так: «Я, милостивый государь, не сапожник. Я — художник. Сапог тачает всякий, а я — обувь души изготовляю».

Я, признаться, обуви души не заказывал. Мне бы попроще. Хромовые, на ранту, чтоб не каши просили к осени. Шесть рублей с полтиной сторговались. Ударили по рукам.

— К четвергу, — сказал Кузьмич и приложил руку к засаленной груди, где, надо полагать, помещалась совесть. — Хоть режьте. Хоть на кусочки.

Резать я его не собирался. Я человек мирный. Пришел в четверг.

Подвальчик пах варом, кожей и еще чем-то кислым — не то щами, не то самим искусством. Кузьмич сидел на низенькой табуретке, зажав между колен колодку, и глядел на нее, как влюбленный на портрет невесты.

— Сапожки-то мои готовы? — спрашиваю.

Он поднял на меня глаза, полные светлой печали.

— Гражданин хороший. Вы меня режете. Вы меня без ножа режете. Разве ж такую вещь — к четвергу? Такую вещь месяц вынашивать надо. Как дите. Приходите во вторник.

Пришел во вторник.

— Союзки не легли, — сказал Кузьмич скорбно и показал мне какую-то кожаную загогулину, будто это все объясняло. — Не легли, и хоть плачь. Кожа — она живая. У нее, может, настроения сегодня нету. В субботу приходите.

Вот тут бы мне, дураку, и заподозрить. Но я, знаете, из тех, кто верит. Скажут мне «завтра» — я и радуюсь: завтра-то вон оно, рядышком, рукой подать.

В субботу заело задник. В среду не подвезли гвоздиков-«семерок» — а без семерки, оказывается, никак, семерка всему делу голова. В пятницу у Кузьмича заболела поясница, и он «в такой день к чужой ноге и притронуться не может, грех».

Я ходил. Господи, как я ходил! Я протоптал к этому подвальчику тропу, какой не всякий богомолец к святым местам протаптывает. Я узнал вар по запаху за три квартала. Я знал в лицо всех кузьмичевых котов — а их было три, и все рыжие, и все спали в готовой обуви заказчиков, придавая ей, так сказать, тепло и обжитость.

Месяц.

Целый месяц я жил этими сапогами. Жена перестала со мной здороваться по-человечески, а только спрашивала с порога: «Ну? Обул тебя твой Рафаэль?» Соседи делали ставки. Управдом интересовался, не пропишу ли я эти сапоги отдельным жильцом, раз уж они так долго прибывают.

И вот — свершилось.

Прихожу, а Кузьмич сияет. Весь светится, как самовар на Пасху. Достает из-под верстака пару. И — что вы думаете — красоты неописуемой! Блестят, скрипят музыкально, носок этакий щегольский. Загляденье. Я аж прослезился, честное слово.

Сел. Натянул. И — стоп.

Жмут. Не то что жмут — душат. Будто не сапоги, а два испанских сапога из инквизиции. Пальцы поджались, свернулись калачиком и просят пощады.

— Кузьмич, — говорю сквозь слезы, уже не художественные. — Малы. Убивают.

Он взял мою ногу в руки бережно, как хирург, повертел, поглядел. Нахмурился. И вдруг хлопнул себя по лбу.

— Батюшки. Так это ж не ваши!

— Как не мои?

— А так. Это Сидорова, портного с третьего этажа. А ваши-то… — он замялся, глянул в сторону, — ваши Сидоров носит.

Я сел обратно на табурет. Тихо сел.

— Зачем же, — спрашиваю кротко, — Сидоров носит мои сапоги?

— Так разнашивает же! — Кузьмич посмотрел на меня, как на дитя неразумное, даже с некоторой обидой за человечество. — У Сидорова нога твердая, привычная, он в момент любую кожу к делу приучит. А вы — я извиняюсь — человек конторский, нежный. Вам новье надеть — вы сотрете ноги в кровь и меня же, старика, проклянете. А так — придет Сидоров, снимет разношенные, тепленькие, и хоть на бал. И вы сидоровские тем часом обмягчаете. По-соседски. По-божески.

Я молчал. Я постигал.

— И давно, — говорю, — у вас такая… кооперация?

— Да лет пятнадцать, — махнул он рукой. — Весь дом друг дружке обувку обхаживает и не жалуется. Только вы один и волнуетесь. Нервный народ пошел.

Вышел я на улицу в своих старых, каши просящих. Иду. И тут — навстречу мне гражданин. Идет барином, сапоги на нем поют, носок щегольский, знакомый до боли носок.

Поравнялись.

— Сидоров? — спрашиваю обреченно.

— Сидоров, — говорит и улыбается счастливо. — А вы, стало быть, за сапожками? У Кузьмича? Ох и мастер. Художник! Я вам, между прочим, ваши уж третью неделю разнашиваю. Не извольте беспокоиться — душевно разнашиваю, с полной отдачей.

И пошел. В моих.

А я — в чьих-то. Дошел до дому — жмут. Не так, чтоб душат, но жмут. Снял, поглядел на клеймо изнутри.

«Управдому Тимофею Палычу», — было выведено химическим карандашом.

Вот с тех пор, граждане, я обувь заказываю только на два размера больше и никогда не спрашиваю, чьи. Целее будешь. И знаете — хожу. Разношу. По-соседски.

Вот говорят: движение — жизнь. Дескать, кто на самокате катается, тот и молодой, и здоровый, и вообще передовой человек. А я вам так скажу, братцы мои: жизнь-то, может, и движение, а только денег с этого движения улетело у меня — будто и не двигался я вовсе, а стоял на месте да купюрами махал.

А началось все с соседа. С Валерки из семнадцатой.

Мужчина он молодой, годов тридцати, штаны носит узкие, бородка подстрижена культурно. И вот он, значит, на самокате этом электрическом подкатывает к подъезду — вжик! — легонько так спрыгнул, телефончиком щелк, и пошел себе, руки в карманы. Красиво. Не человек, а прямо реклама какая-то ходячая.

А я стою. С пакетом кефира стою и, извиняюсь, любуюсь.

И такая меня, братцы, взяла досада. Мне ведь тоже, между прочим, не сто лет. Мне пятьдесят два, а это, если разобраться, самый расцвет мужчины. Просто, может, скрытый. А тут этот Валерка вжикает, будто у него одного молодость, а у меня одна поясница да проездной на автобус.

Ну и решил я. Прокачусь.

Подхожу к самокату. Стоит их целая, можно сказать, шеренга у магазина — оранжевые, ладные. На боку код нарисован, квадратик такой рябенький. Навел я на него телефон, как люди делают. А он мне пишет: внесите, гражданин, залог. Тысячу рублей.

Я, признаться, слегка вздрогнул. Тысячу — за то, чтоб я ножками оттолкнулся? Но виду не подаю. Виду я подаю обратный — дескать, что мне тысяча, я человек передовой. Внес.

Поехали.

И тут, братцы мои, я вам доложу — это был момент. Это был, я извиняюсь, полет души. Ветерок в лицо, дома мимо плывут, старушки на лавочке провожают меня взглядом — не то с завистью, не то с испугом, кто их разберет. А я еду. Молодой. Расцвет.

Проехал я так квартал. Другой. Вошел, что называется, во вкус. Уже и повороты закладываю, уже и звоночком дзинькаю. Голубей распугал целую стаю — интеллигентно, впрочем, без жестокости.

И тут гляжу — а меня-то унесло.

Унесло меня, братцы, аж к реке, за мост, в район, которого я, честно скажу, и не знаю толком. Стоят склады какие-то, забор, собака вдалеке высказывается. Ну, думаю, накатался. Пора и честь знать. Завершаю поездку.

Тыкаю в телефон: завершить.

А он мне — нельзя. Вы, пишет, вне зоны. Ставьте самокат в зоне, а тут не положено.

Я туда. Я сюда. Верчу этот телефон, а на карте — я красной точечкой торчу в чистом поле, и вся синяя зона, где можно, — она вон где, за мостом, откуда я, дурак, и прикатил.

А счетчик, между прочим, идет. Тикает по шесть рублей минута. Я стою, а деньги мои — тик, тик — капают в неизвестность.

Поехал обратно. А в горку-то он, оказывается, не больно и везет, самокат этот. Кряхтит, пищит. Батарейка, вижу, красным налилась. И на середине моста — стоп. Приехали. Сел аккумулятор. Насмерть.

И вот стою я, братцы мои, посреди моста. Ветер. Пятьдесят два года. В руке кефир, который я, к слову, так до дому и не донес — теплый уже, поди простокваша. Рядом самокат дохлый, который я не могу ни бросить — штраф, ни завершить — не в зоне. А счетчик все тикает, будто ему одному весело.

Звоню в поддержку. Барышня-автомат вежливая: ваш звонок очень важен. Оставайтесь, дескать, на линии. Я и остался. Минут двадцать оставался, слушал музычку.

Потом уж живой человек взял трубку. Молодой, по голосу — вроде Валерки. И говорит: а вы, гражданин, докатите аппарат до зоны и там завершите. Пешочком.

Пешочком.

Вот и катил я его пешочком. Через мост. В горку. Полтора километра толкал я эту оранжевую радость, как бурлак, и думал одну сплошную мысль: и на кой мне сдалась эта молодость.

Докатил. Завершил. Гляжу в телефон — а с меня за прогулочку набежало четыреста двадцать рублей. Плюс залог где-то в недрах приложения завис, обещали вернуть в течение десяти рабочих дней. Десять дней, братцы. Будто он его на курорт увез, залог мой.

Прихожу домой уже затемно. Супруга в дверях: где, спрашивает, тебя носило? За кефиром на три часа ушел.

А я молчу. Что тут скажешь. Поставил простоквашу на стол и сел.

А наутро, значит, выхожу — и опять этот Валерка. Вжикает. Спрыгнул, щелкнул, пошел, руки в карманы. Красиво.

Ну и пускай себе вжикает, думаю. Молодой человек. У него, может, и поясница другая, и залоги другие, и мост ему под горку.

А я теперь на автобусе. Он хоть медленный, зато сам едет. И залога с меня не просит. И до зоны толкать не надо.

Вот вам и все движение. Вот вам и вся жизнь.

Настраиваю пианино и рояли по частным домам в Саратове. Тридцать лет с камертоном, с этим вот войлочным молоточком, с ключом настроечным, который мне еще покойный учитель отдал. Работа тихая. Уши, правда, к старости стали как у собаки — слышу, если у соседей за стеной кран капает не в темпе.

Звонит мне женщина. Клавдия Ивановна, с Чернышевского, дом старый, сталинка, потолки под четыре метра. Голос дрожит. И шепотом, будто кто подслушивает:

— Приезжайте. У меня пианино... само играет. По ночам.

Я трубку от уха отодвинул. Думаю: ну вот, начинается.

Приехал. Квартира — музей. Салфеточки, фикус в кадке, на стене Петя в рамке, покойный муж, при галстуке и с орденом. А в углу — «Красный Октябрь», черный, лаковый, лет ему больше, чем мне. Крышка закрыта. Стоит как гроб.

— Вот, — говорит Клавдия Ивановна и на инструмент пальцем, издалека. — Тридцать лет молчал. Петя играл, а как схоронила — все, немой. А с весны... по ночам. Тихонько так. Три ноты, паузу. Три ноты, паузу. Я к нему — молчит. Отойду — играет.

Села на краешек стула. Руки на коленях сложила.

— Я думаю, это он. Петя. Скучает.

Что тут скажешь. Кашлянул я, деликатно так. Полез крышку открывать.

Открыл верхнюю деку — там пыль, войлок молью траченный, обычное дело. А внутри, промеж струн, на демпферах, гнездышко. Из газет, из шерсти, из клочка бабушкиной же кофты, видать, стянутого. И глаз на меня — желтый, круглый, наглый.

Кот. Рыжий, ленивый, разъелся на казенных харчах так, что еле там уместился. Лежит на струнах, как барин на перине. Пошевелится ночью, лапой заденет — вот тебе и три ноты. Задремлет — пауза. Проснется — опять концерт.

— Клавдия Ивановна, — говорю, — а откуда рыжий-то?

Она привстала, шею тянет.

— Какой рыжий? Нет у меня кота...

И тут кот зевнул. Во всю пасть, с завыванием, ре-мажор примерно. И потянулся так, что струны сами загудели — целый аккорд. Пыль столбом, солнце в окно, и по всей комнате поплыло — «дон-н-н-н».

Клавдия Ивановна замерла. Смотрит на него. Он на нее. Минуту так, наверное. Или две — я не считал, я под пианино крошки его хлебные выметал, кто-то ж его подкармливал, весь пол в сухарях.

А потом она села обратно на стул. Тихо. И говорит — не мне, ему:

— Петя котов не любил. Гонял их с балкона тапком.

Вытащил я жильца. Он и не сопротивлялся — привык. Отнес на кухню, налил ему из-под крана в блюдце. Пианино настроил, конечно, раз уж приехал — а его и настраивать почти не пришлось, кот, паразит, за зиму сам его в порядке держал, натоптал где надо.

Уезжал — кот уже на подоконнике сидел, между фикусом и Петей в рамке. Как прописанный.

Звонит она мне через неделю. Голос — другой совсем, звонкий.

— А знаете, — говорит, — он ведь и вправду играет. Я ему крышку на ночь оставляю приоткрытой. Три ноты, паузу. Я лежу и слушаю.

Помолчала.

— Рыжиком назвала. Петя бы, конечно, тапком. Ну да Петя теперь не в претензии.

Тут на днях, братцы мои, заказал я на маркетплейсе шуруповерт. Ну, обыкновенный такой, за девятьсот с копейками, аккумуляторный, чтоб, значит, полку в прихожей повесить. Супруга давно пилит: повесь да повесь. А я все некогда. То футбол, то настроения нету.

И вот заказал. И приходит мне эсэмэска: ваш, дескать, заказ прибыл в пункт выдачи. Приходите, гражданин, забирайте свое счастье. Я, конечно, обрадовался. Оделся почище — все-таки культурное учреждение, не помойка какая — и пошел.

Прихожу. А там очередь.

Очередь такая, я вам доложу, что до угла и загибается. Стоит народ, в телефоны свои пялится, у каждого в руке этот самый экран светится, будто иконка. И тихо все. Раньше в очереди хоть поговорить можно было, за жизнь, за политику. А тут — молчок. Один только дядька впереди сопит, да и то, по-моему, недоволен.

Ну, встал я. Стою. Минут пятнадцать прошло. Или двадцать. Или пять — кто их считал.

Доходит наконец до меня. За стойкой девушка. Молоденькая, ноготки покрашены, и вся такая — с выражением полного нечеловеческого безразличия. Диктую ей код из телефона. Она в компьютер тык-тык, и выкатывает мне коробку.

— Вскрывайте при получении, — говорит. И зевает.

А я, надо сказать, человек культурный. Слыхал я про эту процедуру. Дескать, полагается коробку тут же, при девушке, распечатать — вдруг тебе вместо шуруповерта кирпич подсунули. Мошенники, они ведь не дремлют. Одному моему знакомому, Николай Иванычу, вместо телефона в коробку пачку соли положили. Так и живет теперь — с солью вместо связи.

Вскрываю. Пальцами скотч ковыряю, ковыряю — не поддается, зараза. Ногтем зацепил — ноготь чуть не с мясом. Наконец разодрал.

А там — фен.

Обыкновенный такой фен. Для волос. Розовенький.

Я, значит, на девушку гляжу. Она на меня.

— Это, — говорю, — не шуруповерт.

— А что? — спрашивает.

— Фен, — отвечаю. — Розовый. Дамский, я извиняюсь.

Она в бумажки свои посмотрела, потом на коробку, потом опять на меня. И говорит с таким, знаете, металлом в голосе:

— Артикул совпадает. Значит, все правильно.

Вот тут во мне, братцы, что-то дернулось. Как рыба на крючке — туда-сюда. Потому что я за шуруповерт платил, а не за то, чтоб прическу наводить, которой у меня, к слову, и нету почти.

— Как же, — говорю, — правильно, когда неправильно? Мне полку вешать, а не кудри завивать!

А сзади уже гудят. Очередь-то не дремлет. Кто-то бубнит: мужчина, не задерживайте, тут люди по делу. По делу они, видите ли. А я, стало быть, по глупости пришел, феном любоваться.

— Оформляйте возврат, — говорит девушка. И пальчиком с ноготком тычет в бумажку. — Причина?

— Какая еще причина? Фен — вот причина! Я его не заказывал!

— «Не подошел размер»? — предлагает.

— Какой размер?! Это фен!

— «Не соответствует описанию»?

— Вот! — кричу. — Вот это! Не соответствует! Ни капельки не соответствует!

Она опять тык-тык в компьютер. И выдает:

— С вас двести рублей за обратную логистику.

Я так и сел. То есть не сел, стоя же, но внутренне сел, всем организмом.

— За что двести? — спрашиваю тихо, чтоб культурно.

— За доставку фена обратно.

— Так я его сюда не вез! Мне его вы привезли! Я его в глаза не видал до этой минуты!

— Ничего не знаю, — говорит. — Система насчитала.

Система, значит. Система у них насчитала. Хорошая, я вам скажу, система. Такая система, что тебе фен розовый вручат, а ты ей еще и должен останешься. При старом режиме за такое, я извиняюсь, могли и по шапке.

Ну, стою я. В одной руке фен, в другой телефон. Позади народ волнуется, уже прямо волнами ходит. А впереди девушка с ноготками, спокойная, как памятник.

И тут я, братцы, культурным сделался. Окончательно.

Потому что понял: спорить бесполезно. Тут не человек виноват и не девушка. Тут система. А с системой, известное дело, воевать — что головой об стенку. Стенке ничего, а голове бобо.

— Оформляйте, — говорю. — Двести так двести. Только фен себе оставьте. На память.

— Фен вернуть надо, — говорит. — По правилам.

— А шуруповерт мой где?

Она плечиком пожала. Мол, где-то ездит. Может, к другому какому гражданину поехал. Может, тот сейчас коробку вскрывает и тоже удивляется: заказывал, скажем, чайник, а ему шуруповерт. И так оно все по кругу и ходит, братцы. Кому фен, кому шуруповерт, кому соль вместо телефона. Всеобщий, можно сказать, обмен веществ.

Вышел я на улицу. Без шуруповерта, без двухсот рублей, зато культурный весь до невозможности.

Прихожу домой. Супруга:

— Ну что, повесишь полку?

— Полку, — говорю, — не повешу. Но зато волосы тебе высушу. Быстро и с уважением.

И достаю фен. Розовый.

Супруга поглядела на меня внимательно. Долго так поглядела. И ничего не сказала. Ушла на кухню.

А полка, между прочим, до сих пор не висит. Стоит в углу, к стенке прислоненная, дожидается своего часа. И я так думаю — дождется еще она свою эпоху. Вот наладят систему, вот привезут шуруповерт правильный — и повешу. Обязательно повешу.

А пока — что ж. Фен есть. Тоже, между прочим, техника. Дует хорошо, не жалуюсь.

Только вот полку жалко. Так и стоит, сердечная. Прислоненная.

Вот говорят: культурный человек. Дескать, если ты культурный, так уступи место дамочке в трамвае, и будет тебе за это уважение и благодарность общества.

Брехня все это, граждане. Я вам как на духу скажу — от этой самой культуры я в прошлый вторник чуть без пуговиц не остался. И без достоинства притом. А начиналось-то все до того гладко, до того культурно, что хоть в газету пиши.

Еду я, значит, в трамвае. Номер девятый, кто знает — тот поймет. Народу — как сельдей в бочке, да еще утрамбовали сверху. Дышать нечем. Один гражданин своим локтем мне прямо в печенку уперся и стоит, будто так и надо, будто я ему казенная тумбочка.

Сижу я, стало быть. На месте. У окошка.

И вот на остановке — забыл название, да и неважно — влезает в вагон дамочка. Ничего себе дамочка, в шляпке. Шляпка такая, с перышком. И встает она аккурат напротив меня и держится за поручень, и покачивается вместе со всем трамваем туда-сюда, как маятник в часах у моей тетки, царствие ей небесное.

Ну, во мне культура и заиграла.

Думаю: ты, Иван Семеныч, человек сознательный, газеты читаешь, про международное положение осведомлен. Неужто ты сидеть будешь, как пень, когда женский пол стоймя стоит и мучается? Не будешь. Совесть заела.

— Мадам, — говорю я вежливо и даже привстаю малость. — Присаживайтесь на мое место. Мне, знаете, недалеко.

А ей, оказывается, недалеко тоже. Или гордость взыграла. Или шут ее разберет, что у нее взыграло.

— Спасибо, — говорит, — не беспокойтесь, я постою.

Вот тебе раз. Я, значит, полуприподнявшись, вишу над своим же местом, как та люстра, а она не садится. И я не сажусь — неловко. Культура не велит первому сесть, коли даме предложил.

Стою. То есть полустою. Спина — колесом, коленки — трясутся, а трамвай качает.

— Да вы садитесь, — говорю снова, уже с некоторым, знаете, нажимом. — Чего же зря стоять. Место-то освободилось.

— Нет уж, — отвечает она и губки поджимает. — Раз вы такой галантный, так я вашей галантностью пользоваться не желаю. Сидите себе.

Ах ты, думаю. Вот оно как повернулось.

А тут еще этот гражданин с локтем в бок вмешивается. Носатый такой, в кепке.

— Что ж вы, — говорит мне, — женщину смущаете? Предложил — так молчи в тряпочку. А то развели тут: садись да садись. Вы ее прямо-таки притесняете вашим местом.

Притесняю. Местом. Слыхали?

Я аж задохнулся от такой постановки вопроса. Стою в этой своей дурацкой позе — ни сесть, ни встать — и, извиняюсь, чувствую, как под ребрами ползет этакий мерзкий холодок. Потому как вижу: дело оборачивается против меня. А за что — сам не пойму.

— Позвольте, — говорю. — Я же от чистого сердца. По культуре.

— Знаем мы вашу культуру, — встревает бабка с кошелкой. Откуда взялась — не пойму, только что не было бабки, и вот она уже тут, и от кошелки ее луком разит на весь вагон. — Нынче культурный народ пошел. Место уступит, а потом за это же место с тебя три шкуры сдерет. Знаем.

Три шкуры. Батюшки.

Тут весь трамвай ко мне поворачивается. Все. Даже кондукторша со своей сумкой протискивается — интересуется, что за скандал такой на девятом маршруте среди бела дня.

А я все вишу. Ноги затекли. И место мое — вот оно, пустое, теплое еще, зовет меня обратно, как родная мать блудного сына. А сесть нельзя. Потому как сядешь — выйдет, дамочку обидел, отобрал предложенное. Не сядешь — выйдет, дурак дураком, столб посреди вагона.

— Гражданин, — говорит мне кондукторша строго. — Вы либо сидите, либо стойте. А так — не положено. Вы движению мешаете.

Я движению мешаю. Я. Которого в бок локтем, как тесто, месят.

— Да я бы сел, — лепечу, — только дама не садится, а я предложил, и теперь, значит, неудобно...

— А вы не предлагайте, чего не надо, — отрезает носатый в кепке. — Сидели б себе тихо — и никакого беспорядку.

Вот она, правда-то жизни. Сиди тихо — и порядок. А высунься с культурой — и ты уже возмутитель спокойствия, притеснитель женщин и помеха трамвайному движению. В одном, извиняюсь, лице.

И тут случилось непоправимое.

Трамвай на повороте как дернет. Меня — а я ж в неустойчивом положении, ни туда ни сюда — и повело. Хватаюсь я, значит, за что попадя, а под руку попадается дамочкин рукав. Тот самый, со шляпкой которая. И я на нее, всей, извиняюсь, тушей.

Что тут началось.

— Караул! — визжит дамочка. — Хулиган! Он нарочно! Он ко мне пристает под видом культуры!

Под видом культуры. Это ж надо додуматься до такой формулировки. Прямо философ в шляпке с перышком.

Пуговица моя — верхняя, с пиджака — где-то по дороге отскочила и укатилась под лавку, только я ее и видел. Кепка носатого въехала мне в ухо. Бабка кошелкой своей луковой охаживает меня по спине и приговаривает: «Вот тебе культура, вот тебе, охальник». Кондукторша свистит. Весь девятый маршрут стоит на ушах.

А место мое — теплое, пустое, у окошка — так никто и не занял. Так и доехало до конечной пустым. Гордое такое, независимое место. Прямо как та дамочка.

Выпихнули меня на остановке — не то чтобы силой, а так, общественным, знаете, порывом. Стою я на тротуаре. Пуговицы нет. Ухо горит. В боку от локтя ноет. Пиджак на сторону.

Постоял я. Отдышался. Пальто отряхнул.

И вот какую я из всего этого вывел науку, граждане, — и вам ее задаром передаю, пользуйтесь.

Культура культурой, а место в трамвае держи за собой мертвой хваткой. И не привставай. И даме не предлагай — она, может, гордая, а тебе за ее гордость расплачиваться пуговицами и ребрами. Сиди себе у окошка, гляди в стекло на проплывающие мимо дома и думай про международное положение.

Оно спокойнее. И, я вам скажу, гораздо культурнее выходит. Потому как настоящая культура — это когда всем тихо и никто не пострадал.

А пуговицу я, между прочим, так и не нашел. Жена потом пришивала. И ту пришила не в цвет.

Нам, братцы мои, в квартиру телефон поставили. Общий, на все девять комнат. Прибили его в коридоре на стенку, промежду кухни и уборной, — самое, прямо скажем, культурное место. И повесили над ним записочку: «Разговаривать не более трех минут, соблюдая сознательность».

Вот тут-то у нас сознательность и кончилась. Совсем. Как отрезало.

Потому — раньше жили тихо. Ну, поругаемся из-за примуса, ну, кто-то кому-то в суп плюнет по-соседски — и разошлись. А тут аппарат. Черный такой, с трубкой, и звонит, стервец, среди ночи, будто ему больше всех надо.

Первую неделю к нему никто и подойти не смел. Стоим кругом, смотрим на него, как на икону. А он молчит.

Потом освоились.

Освоился первым делом гражданин Птицын из шестой комнаты. Личность, я вам скажу, вредная до чрезвычайности. Служит он где-то по снабжению, и оттого об себе понимает так высоко, что дальше уж и некуда — только в потолок упереться. И вот повадился этот Птицын звонить. Да не просто звонить, а с чувством. Станет к аппарату боком, ножку отставит, руку в карман — и пошел:

— Але! Барышня! Соедините меня, будьте любезны, с товарищем Голубковым... Что? Занято? А вы понимаете, гражданочка, с кем говорите? Я, может, лицо ответственное.

А какое он лицо ответственное — одна видимость да галстук в горошек. Но соседи млеют. Стоят в коридоре, слушают, как он культурно выражается, и на меня, дескать, смотрят с осуждением: а ты, мол, Василь Палыч, чего? Ты вот так умеешь?

А я и не умею. Чего греха таить.

Мне, знаете, телефон этот прямо поперек жизни встал. Идешь, бывало, утром в уборную по естественной надобности — а там Птицын у аппарата, ножку отставил, романы разводит с какой-то Клавдией. И стоишь. И ждешь. И надобность твоя, извиняюсь, при тебе.

Одним словом, задумал я культурности достичь.

Купил, знаете, книжечку. «Правила хорошего тона и обхождения при телефонном разговоре». Три копейки на базаре, у слепого. Читаю вечерами под одеялом, чтоб жена не видала, а то она у меня насчет трат строгая — сразу заводит про то, что я на книжки деньги пускаю, а у нее чулок один целый на всю ногу.

Вычитал я там много полезного. Что, дескать, надо говорить в трубку ласково. Что нельзя кричать, как оглашенный. Что первым делом надо представиться и осведомиться об здоровье. И главное — не более трех минут, соблюдая, значит, ту самую сознательность.

Ну, думаю, теперь-то я Птицына переплюну. Теперь я культурный сделаюсь — загляденье.

А тут как раз случай.

Звонит, стало быть, аппарат. Днем, в воскресенье. Весь коридор полон — кто с тазом, кто с кастрюлей, — все стоят, ждут, кто подойдет. А я вперед протискиваюсь. Я, говорю, подойду. Я умею.

Снял трубку. Откашлялся. И — по книжечке, значит, ласково так, с придыханием:

— Але-с. Здравствуйте. Как ваше драгоценное здоровье? С кем, извиняюсь, имею честь?

Молчание.

Потом в трубке хрипит незнакомый мужской бас:

— Чего?

Я опять, еще ласковей:

— Осведомляюсь, говорю, об вашем самочувствии. И желаю знать, кого вам угодно.

Бас в трубке помолчал, подышал и говорит с расстановкой:

— Ты, друг, пьяный, что ли?

Тут я слегка осел. Но держусь. Тон, думаю, главное — держать тон. Культура — она в тоне вся.

— Никак нет, — говорю, — я трезвый и культурный. А вам, между прочим, гражданин, тоже не мешало бы обхождению поучиться. Тут вам не пивная.

А он мне:

— Позови Птицына.

Птицына! Вот те и на. Значит, ему, черту, звонят. Опять он.

И так мне обидно сделалось, братцы, — прямо в грудях защемило, будто кошка там лапой скребет. Стою я с трубкой, весь культурный, книжечку три копейки читал, а спрашивают все равно Птицына.

И я тогда — не помню уж, как оно вышло, — я в трубку и рявкни:

— Нету! Помер ваш Птицын! Вчерась похоронили!

И трубку — бряк на рычаг.

Тишина.

Весь коридор на меня смотрит. Кто с тазом, кто с кастрюлей. И Птицын из шестой комнаты — тоже смотрит. Живой. Стоит в дверях, в подтяжках, и морда у него делается такая... ну, будто он лимон целиком проглотил, а выплюнуть неловко.

— Кто, — говорит, — помер? Я помер?

— Ну не я же, — отвечаю. А сам чувствую, как под ребрами холодок ползет нехороший, мерзкий такой.

Птицын — к аппарату. Крутит. Звонит своему басу обратно, объясняется. И я слышу, как он там про меня докладывает: хулиган, дескать, псих ненормальный, культуру не соблюдает, покойников из живых людей делает без разрешения.

А я стою.

Стою и думаю: вот тебе и хороший тон. Вот тебе и три копейки.

Короче говоря, вышло собрание жильцов. Стихийное, прямо у аппарата. И постановили: телефоном мне, Василь Палычу, пользоваться впредь воспрещается. Как личности, не соблюдающей и подрывающей.

А Птицыну — можно. Ему все можно. Он лицо ответственное, в горошек.

Вот и вся, братцы, культура. Книжечку я, между прочим, обратно слепому снес. А он не берет. Читаная, говорит.

Так и живу теперь. Телефон звонит — а я мимо иду, в уборную, по естественной надобности. Хоть тут, слава богу, очереди нету. Пока.

Тут, братцы мои, у нас в доме крыша потекла. И не то чтоб она сильно текла — так, капало помаленьку. Но капало, между прочим, аккурат надо мной, в двадцатую комнату, где я, значит, проживаю на законном основании.

А управдом наш, Егор Тимофеич, человек, надо сказать, идейный. Он на все имеет свою политическую линию. Ему хоть потоп, хоть светопреставление — он первым делом собрание созовет.

Прихожу я к нему. Так, мол, и так. Течет.

— Что течет? — спрашивает.

— Крыша, — говорю, — Егор Тимофеич. Небесная, можно сказать, влага поступает мне на голову в неограниченном количестве.

Он посмотрел на меня. Долго смотрел. С каким-то даже, я бы сказал, сожалением — вроде я не про крышу пришел толковать, а денег занять.

— Это, — говорит, — гражданин, вопрос не единоличный. Это вопрос коллективный. Крыша, она чья? Она общая. Значит, и решать про нее будем сообща, на собрании жилтоварищества.

Ну собрание так собрание. Мне что. Мне лишь бы не капало.

Созвали.

Собрались все девять комнат. Народу — как сельдей в бочке, а воздуху — того меньше. Сидят. Кто на табуретке, кто на подоконнике, а слесарь Кузьмин, чтоб вы знали, вообще на пожарном ведре примостился, будто он тут главней всех.

Егор Тимофеич встал. Откашлялся. Бумажку развернул.

— Товарищи, — говорит. — На повестке дня стоит текущий вопрос. И вопрос этот, прямо скажем, течет.

Тут все засмеялись. Уважили начальство.

А одна гражданка, из седьмой комнаты, Марья Васильевна, — та вообще дама с образованием, бывшая, кажется, по музыкальной части, — она руку подняла и говорит тоненько:

— Я извиняюсь. А отчего, собственно, течет-то?

И пошло.

Один говорит — от дождя. Другой — от того, что дом старый и его, видать, еще при царе плохо построили, назло, стало быть, будущим поколениям. Третий, из угла, сипло так завел, что это все от жильцов из шестнадцатой комнаты, потому как они на чердаке белье вешают и, значит, своими мокрыми простынями крышу и продавили.

Жильцы из шестнадцатой обиделись. Встали. Раскраснелись.

— Это, — кричат, — клевета и подрыв! Мы, может, вообще белье в тазу сушим, из принципа!

Шум. Гам. Кузьмин с ведра чуть не свалился.

А я сижу. Молчу. У меня-то, между прочим, на голове капает, а не у них. Мне бы гвоздь да лист железа — я б сам залез и прибил. Но разве ж дадут человеку самостоятельно прибить? Это ж непорядок. Это ж, извиняюсь, самоуправство и обход коллектива.

Наконец Егор Тимофеич стукнул кулаком по столу.

— Тихо! — говорит. — Ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтоб крышу починить, — прошу поднять руки.

Подняли все. Дружно так подняли. Даже те, у кого не течет, — из солидарности.

— Единогласно, — говорит управдом и записал в тетрадочку.

Ну, думаю, слава те господи. Сейчас, значит, чинить будут.

Ага. Как же.

— А теперь, — говорит Егор Тимофеич, — ставлю второй вопрос. На какие средства? Потому как в кассе жилтоварищества денег ровно на полтора гвоздя.

И опять пошло.

Один предлагает скинуться по рублю. Другой кричит, что он и так за воду переплатил и с него хватит. Марья Васильевна, музыкальная, предложила культурно — устроить, говорит, вечер самодеятельности, продать билеты, а на выручку и купить материалу.

Тут слесарь Кузьмин поднялся с ведра во весь рост.

— Какая, — говорит, — самодеятельность, гражданка, когда у человека на голову льет? Тут не петь, тут паклю пихать надо!

И такая, я вам скажу, тут разгорелась дискуссия — прямо чистая политика. Часа два, не меньше. Я даже задремал слегка. А как проснулся — глядь, а вопрос-то уже другой обсуждают. Насчет того, чтоб Кузьмина за грубость в протокол занести и, может, даже характеристику ему подпортить.

Про крышу, между прочим, все начисто забыли.

Я тогда встал. Тихонько. И говорю:

— Товарищи. Дорогие. Вы уж как-нибудь решайте. А то только у меня перина уже насквозь. Мне сегодня спать негде.

Посмотрели на меня. С удивлением. Будто я не по делу влез.

— А вы, гражданин, — говорит управдом строго, — своими личными неудобствами собрание не задерживайте. У нас тут вопрос принципиальный решается. А вы — перина, перина. Мещанство одно.

И правда. Что это я. Расквасился из-за перины, когда люди про принципы бьются.

Сел обратно. Молчу.

Кончилось собрание в первом часу ночи. Постановили: крышу починить в порядке общественной сознательности, средства изыскать, а Кузьмину поставить на вид. Все чинно, все в тетрадочке.

Пришел я домой. А там уж не капает.

Льет.

Перина плавает. Тапки плавают — один под кроватью, другой к двери прибило, как утопленника. Стою я посреди всего этого, в одном исподнем, и думаю: вот оно, значит, торжество коллективного разума.

На другой день полез я на крышу сам. Тайком. С одним гвоздем и куском фанеры, что от посылки остался.

Прибил.

Перестало течь.

А через неделю вызывает меня Егор Тимофеич. Хмурый.

— Ты, — говорит, — гражданин, крышу чинил?

— Чинил, — говорю. — А что?

— А то, — говорит, — что это самоуправство. Собрание постановило чинить в порядке сознательности, а ты полез единолично. Это, брат, обход коллектива. За такое, знаешь, и в лишенцы недолго угодить.

Вот и чини после этого крышу.

Теперь я так думаю: пущай себе течет. Оно, конечно, мокро. Зато сознательно. И перед коллективом чист.

А перину я на базаре продал. Все равно сгнила.