Место для дамы, или Как я через вежливость чуть не пострадал

Вот говорят: культурный человек. Дескать, если ты культурный, так уступи место дамочке в трамвае, и будет тебе за это уважение и благодарность общества.

Брехня все это, граждане. Я вам как на духу скажу — от этой самой культуры я в прошлый вторник чуть без пуговиц не остался. И без достоинства притом. А начиналось-то все до того гладко, до того культурно, что хоть в газету пиши.

Еду я, значит, в трамвае. Номер девятый, кто знает — тот поймет. Народу — как сельдей в бочке, да еще утрамбовали сверху. Дышать нечем. Один гражданин своим локтем мне прямо в печенку уперся и стоит, будто так и надо, будто я ему казенная тумбочка.

Сижу я, стало быть. На месте. У окошка.

И вот на остановке — забыл название, да и неважно — влезает в вагон дамочка. Ничего себе дамочка, в шляпке. Шляпка такая, с перышком. И встает она аккурат напротив меня и держится за поручень, и покачивается вместе со всем трамваем туда-сюда, как маятник в часах у моей тетки, царствие ей небесное.

Ну, во мне культура и заиграла.

Думаю: ты, Иван Семеныч, человек сознательный, газеты читаешь, про международное положение осведомлен. Неужто ты сидеть будешь, как пень, когда женский пол стоймя стоит и мучается? Не будешь. Совесть заела.

— Мадам, — говорю я вежливо и даже привстаю малость. — Присаживайтесь на мое место. Мне, знаете, недалеко.

А ей, оказывается, недалеко тоже. Или гордость взыграла. Или шут ее разберет, что у нее взыграло.

— Спасибо, — говорит, — не беспокойтесь, я постою.

Вот тебе раз. Я, значит, полуприподнявшись, вишу над своим же местом, как та люстра, а она не садится. И я не сажусь — неловко. Культура не велит первому сесть, коли даме предложил.

Стою. То есть полустою. Спина — колесом, коленки — трясутся, а трамвай качает.

— Да вы садитесь, — говорю снова, уже с некоторым, знаете, нажимом. — Чего же зря стоять. Место-то освободилось.

— Нет уж, — отвечает она и губки поджимает. — Раз вы такой галантный, так я вашей галантностью пользоваться не желаю. Сидите себе.

Ах ты, думаю. Вот оно как повернулось.

А тут еще этот гражданин с локтем в бок вмешивается. Носатый такой, в кепке.

— Что ж вы, — говорит мне, — женщину смущаете? Предложил — так молчи в тряпочку. А то развели тут: садись да садись. Вы ее прямо-таки притесняете вашим местом.

Притесняю. Местом. Слыхали?

Я аж задохнулся от такой постановки вопроса. Стою в этой своей дурацкой позе — ни сесть, ни встать — и, извиняюсь, чувствую, как под ребрами ползет этакий мерзкий холодок. Потому как вижу: дело оборачивается против меня. А за что — сам не пойму.

— Позвольте, — говорю. — Я же от чистого сердца. По культуре.

— Знаем мы вашу культуру, — встревает бабка с кошелкой. Откуда взялась — не пойму, только что не было бабки, и вот она уже тут, и от кошелки ее луком разит на весь вагон. — Нынче культурный народ пошел. Место уступит, а потом за это же место с тебя три шкуры сдерет. Знаем.

Три шкуры. Батюшки.

Тут весь трамвай ко мне поворачивается. Все. Даже кондукторша со своей сумкой протискивается — интересуется, что за скандал такой на девятом маршруте среди бела дня.

А я все вишу. Ноги затекли. И место мое — вот оно, пустое, теплое еще, зовет меня обратно, как родная мать блудного сына. А сесть нельзя. Потому как сядешь — выйдет, дамочку обидел, отобрал предложенное. Не сядешь — выйдет, дурак дураком, столб посреди вагона.

— Гражданин, — говорит мне кондукторша строго. — Вы либо сидите, либо стойте. А так — не положено. Вы движению мешаете.

Я движению мешаю. Я. Которого в бок локтем, как тесто, месят.

— Да я бы сел, — лепечу, — только дама не садится, а я предложил, и теперь, значит, неудобно...

— А вы не предлагайте, чего не надо, — отрезает носатый в кепке. — Сидели б себе тихо — и никакого беспорядку.

Вот она, правда-то жизни. Сиди тихо — и порядок. А высунься с культурой — и ты уже возмутитель спокойствия, притеснитель женщин и помеха трамвайному движению. В одном, извиняюсь, лице.

И тут случилось непоправимое.

Трамвай на повороте как дернет. Меня — а я ж в неустойчивом положении, ни туда ни сюда — и повело. Хватаюсь я, значит, за что попадя, а под руку попадается дамочкин рукав. Тот самый, со шляпкой которая. И я на нее, всей, извиняюсь, тушей.

Что тут началось.

— Караул! — визжит дамочка. — Хулиган! Он нарочно! Он ко мне пристает под видом культуры!

Под видом культуры. Это ж надо додуматься до такой формулировки. Прямо философ в шляпке с перышком.

Пуговица моя — верхняя, с пиджака — где-то по дороге отскочила и укатилась под лавку, только я ее и видел. Кепка носатого въехала мне в ухо. Бабка кошелкой своей луковой охаживает меня по спине и приговаривает: «Вот тебе культура, вот тебе, охальник». Кондукторша свистит. Весь девятый маршрут стоит на ушах.

А место мое — теплое, пустое, у окошка — так никто и не занял. Так и доехало до конечной пустым. Гордое такое, независимое место. Прямо как та дамочка.

Выпихнули меня на остановке — не то чтобы силой, а так, общественным, знаете, порывом. Стою я на тротуаре. Пуговицы нет. Ухо горит. В боку от локтя ноет. Пиджак на сторону.

Постоял я. Отдышался. Пальто отряхнул.

И вот какую я из всего этого вывел науку, граждане, — и вам ее задаром передаю, пользуйтесь.

Культура культурой, а место в трамвае держи за собой мертвой хваткой. И не привставай. И даме не предлагай — она, может, гордая, а тебе за ее гордость расплачиваться пуговицами и ребрами. Сиди себе у окошка, гляди в стекло на проплывающие мимо дома и думай про международное положение.

Оно спокойнее. И, я вам скажу, гораздо культурнее выходит. Потому как настоящая культура — это когда всем тихо и никто не пострадал.

А пуговицу я, между прочим, так и не нашел. Жена потом пришивала. И ту пришила не в цвет.