Фантастика

Реставратором работала. Живопись — холсты, масло, темпера; иконы редко, только после благословений, документов, архивов. Женя это терпеть не могла. Инструмент у неё был один — руки. Берегла как скупец деньги: перчатки с октября по апрель, крем четыре раза в день, никакого спорта с мячом. Паша однажды ухмыльнулся: «Своим рукам имена дала?» Нет. Но потом об этом думала.

Пятно появилось в четверг.

Между указательным и большим. На ладони левой. Размером с монету, тёмное. Не родинка — точно не родинка, её раньше не было. Не ожог. Не аллергия: антигистамины пила, дерматолога записала через неделю, паниковала слегка. Но это был рисунок. Линии. Тонкие, как если бы рапидографом кто чертил; если приглядываться — узор, переплетение, почти кельтский, только не совсем.

Смыть попробовала. Мыло, потом уайт-спирит — привычка, в мастерской всегда есть, — даже скраб нашла. Линии не реагировали. Они не НА коже сидели. В коже. Как чужая татуировка, которую она точно не делала.

В пятницу узор расползся дальше.

В субботу — ещё больше. К запястью полез, разветвился, детали добавились; каждое утро что-то новое, словно кто-то ночью дорисовывал. Женя фотографировала. Пятнадцать снимков за пятнадцать дней. И узор был красив. Мучительно красив — такие линии только на работах мастеров, которым платили золотом; живая рука так не может писать, нужно терпение за гранью человеческого.

Дерматолог развел руками: «Идиопатическая гиперпигментация. Бывает. Мазь».

Мазь не помогла.

И тогда в мастерскую портрет принесли.

Восемнадцатый век. Масло, холст, без подписи. Женщина в платье тёмном — лицо потемневшее, кракелюр, лак; но руки сохранились идеально. Левая ладонь на подлокотнике, раскрытая, и на ней — узор. Линии. Переплетение. Тот же самый.

Женя приложила ладонь к холсту.

Один к одному. До последнего завитка.

Села. Встала. Снова села. Сердце не было — оно дёргалось, как мотор, который не запускается, стучало вразнобой.

— Паша, иди.

Паша посмотрел. Присвистнул: «Совпадение».

Нет. Совпадения не растут по ночам.

Картину начала исследовать. Рентген показал подмалёвок — под женским портретом был мужской. Обычная практика: холсты дорогие, старые мастера поверх писали. Но этот мужской портрет был не просто подмалёвок. На рентгене видно было: он смотрел на неё. Два портрета, написанные друг на друге; он смотрит на неё, она на зрителя, а он на неё, внутри, спрятано.

Кто заказал? Кто написал? Кто эти двое?

Архивы. Женя их ненавидела — пыль, бумага, запах мышей и разочарования. Но полезла. Неделя в РГАДА, два дня в Третьяковке, переписка с коллегами из Эрмитажа. Ничего. Портрет был сиротой.

Только узор помог. В каталоге алхимических символов нашла: «Vinculum» — связь. Знак, который наносили двое люди, связанные обещанием. На кожу добровольно; татуировка, по сути. Связь через материю и время, в каталоге написано было, хотя что это означает, никто не знал. Не брак. Что-то другое. Алхимические тексты говорят всегда неясно.

Начала чистить картину. Лак снимала — слой за слоем, миллиметр за миллиметром. Скальпель, ватный тампон, растворитель. Монотонно. Обычно слушала подкасты, медитировала такая работа, но с этой не могла. Одна тишина, только шорох по холсту — и казалось ей, что она слышит дыхание. Не своё. Из картины.

Чушь.

Но руки дрожали.

Когда лак сняла с лица — увидела глаза. Тёмные, живые, с тем блеском, который умели писать только лучшие портретисты. Смотрели прямо на неё. Женя знала: портреты так устроены, всегда смотрят на зрителя. Но эти — смотрели иначе. Как будто узнавали.

Тем вечером узор достиг локтя.

Разговаривала с картиной. По вечерам, когда мастерская пустела и Паша уходил. Говорила про день, про еду, про ветер мерзкий на Кропоткинской. Портрет молчал (ещё бы), но линии менялись — она могла поклясться — в ответ на её настроение. Когда злилась — узор темнел, становился угловатым. Успокаивалась — линии плавнели.

Верхний слой начала снимать — женский портрет, чтобы мужского достичь. Это был варварский акт, с профессиональной точки зрения; она уничтожала одну картину ради другой. Но не могла остановиться.

Сначала подбородок проступил. Потом скулы — резкие, как у человека, который мало ест и много размышляет. Губы тонкие, сжатые, но в углу правом — намёк улыбки. Воротник тёмный, может быть бархат. Шея. И наконец — глаза.

Он смотрел на неё.

Не на зрителя. На неё. Конкретно, лично. Женя это чувствовала — невозможность, абсурд — но чувствовала ясно, как в метро чужой взгляд.

На его ладони левой — последней расчищала, руки тряслись — был узор. Vinculum. Тот же. На портрете женщины. На её собственной коже.

Приложила ладонь к холсту.

Тепло. Настоящее, живое тепло — не от ламп, не от фена, а изнутри, как от чужой руки, лежащей по ту сторону. Линии на её коже вспыхнули — ярко, на долю секунды — и она почувствовала пальцы. Чужие пальцы, переплетающие её. Крепко. Нежно. Отчаянно.

Отдёрнула руку.

Стояла, дышала, смотрела на мужчину, написанного двести с лишним лет назад.

Он улыбался.

Минуту назад не улыбался. Она помнила.

Свет выключила. Мастерскую закрыла. На улицу вышла — Кропоткинская, мерзкий ветер, живой, реальный, трёхмерный мир.

На левой руке — от пальцев до локтя — узор пульсировал. Тихо, ровно, в ритме чужого сердцебиения.

Она знала, что завтра вернётся. Знала, что снова приложит ладонь к холсту. Знала, что это не кончится, пока не дойдёт до конца.

Проблема была в том, что где этот конец — понятия не имела. И хочет ли она туда дойти.

Впрочем — рука тянулась сама.

Профессор Ханин не верил в любовь. Преподавал небесную механику, и это само по себе не способствует романтизму. Не цинизм, понимаете? Просто логика, расчёт. Два тела в гравитационном поле — орбиты либо стабильны, либо разваливаются. Добавь третье — вот и хаос полный. Он предпочитал задачу двух. Себя и работу. Больше ничего.

Пятьдесят один год.

На кафедре двадцать два года. Кабинет четвёртый этаж, окно выходит на парковку — вот и вся романтика. Свитер серый. Чай чёрный, без сахара. Коллеги звали его Сатурном, не со зла, просто видели: холод, дисциплина, границы, одиночество. Кольца ледяные, непроницаемые. Ханин не обижался, потому что не слышал. Или не хотел.

Потом наступил сентябрь.

«Зоя Тарасовна Венерина». Он прочитал в заявлении на аспирантуру и подумал: шутка. Проверил паспортные данные. Не шутка, значит.

Она стояла в дверях его кабинета. Невысокая. Волосы собраны кое-как — не специально небрежно, а правда кое-как, заколка вот-вот упадёт на пол. Глаза карие, и не просто карие, а горячие. Платье... Ханин платьев не замечал вообще; это платье заметил. И потом долго, уж слишком долго, никак не мог его не замечать, хотя старался.

Зелёное.

— Здравствуйте, я по поводу аспирантуры...
— Знаю. Садитесь.

Она села и стала говорить про Титана, про Гипериона, про резонансы в орбитальной системе. Ханин слушал. Говорила она хорошо — быстро, не захлёбываясь, паузы в нужных местах; и главное, говорила как человек, для которого это действительно интересно, а не как претендент, пытающийся блеснуть. Разница огромная. Он её видел.

— Титан с Гиперионом в резонансе два к одному. Но вот что меня мучает: при таких параметрах система должна быть нестабильна. А она... стоит. Миллиарды лет. Почему?

Ханин знал ответ. Любой специалист знал. Почему же он молчал? Потом, потом спрашивал себя — сотни раз. Ответь просто — уходит она с ответом, готово. Вместо этого он ничего не сказал, и она должна была вернуться.

Сатурнианское поведение. Не кормить, а заставлять возвращаться.

Возвращалась.

Каждый вторник, каждый четверг. Кабинет наполнялся её запахом — не духи; что-то живое, как земля под палящим солнцем. Ненавидел Ханин этот запах. Ненавидел — и оставлял окно закрытым, хотя раньше держал открытым.

Она раскладывала на столе распечатки с формулами. Почерк у неё круглый, щедрый, буквы наползают друг на друга; у него мелкий, острый, экономный. Рядом выглядели как диалог: одна планета горячая говорит с ледяной.

Октябрь.

Чай упал. Её локоть. Его клавиатура. Она кинулась спасать, он тоже, руки встретились над кнопкой Enter, и Ханин отдёрнул свою, как от раскалённого железа. Потому что это был ожог. Её пальцы — мягкие, горячие, живые, чёрт побери, — коснулись его руки, и он почувствовал что-то, что мог только перевести на свой язык: возмущение орбиты. Внешнее воздействие. Сила, которая ломает всю траекторию.

Зоя подняла глаза.

Слишком близко.

— Ледяные у вас руки.
— Кровообращение.
— Или защита.

Улыбнулась грустно, как человек, который видит стену, знает про неё, но не лезет — не потому что боится, а потому что уважает.

Ту ночь не спал. Считал. Уравнения, возмущения, цифры никак не сходились. К четырём утра понял: ошибка не в числах. В начальных условиях. Забыл один фактор.

Притяжение.

В ноябре он рассказал ей правду. Про резонанс Титана и Гипериона, про диссипативные эффекты, про приливные силы, про энергию, которая разогревает спутник изнутри — становится теплом, рассеивается внутри.

— То есть он стабилен потому, что нагревается?
— Да.

Молчала долго. Потом тихо:

— Сатурн его греет. А он думает, что это сам...

Ханин снял очки. Протёр. Надел. Протёр ещё раз — жест идиотский, но руками нужно было что-то делать, чтобы не сойти с ума.

— Зоя Тарасовна.
— Да?
— Я не... — голос сломался. Профессор, объяснявший студентам шестимерное фазовое пространство, не мог закончить предложение. — Я не умею это. Вот это всё.

— Знаю.

Встала. Подошла медленно — пауза, время для отступления. Он не отступил. Взяла его руку, холодную, негнущуюся, и приложила к своей щеке.

Тепло.

По-настоящему. Градусы тридцать восемь, тридцать девять; как лихорадка, но не болезнь. Как Венера: четыреста шестьдесят два градуса, парниковый эффект, атмосфера, которая ничего не отпускает наружу.

Он притянул её к себе. Неловко — локтем зацепил стопку журналов, они разлетелись по полу, тома с тридцатого по сорок пятый, грохот, беспорядок. Она засмеялась в его плечо, тихо, тепло, — и Ханин подумал: к чёрту начальные условия.

Кольца Сатурна — не стены. Это орбиты. Частицы, которые висят на краю равновесия между притяжением и скоростью, никуда не падают и не улетают.

Может быть, это и есть.

В декабре Зоя переехала к нему. Три коробки книг. Кот рыжий, толстый, спит на клавиатуре. Зелёное платье.

Он по-прежнему пьёт чай чёрный. Без сахара. Но если рядом она, то не совсем чёрный, какой-то другой. И свитер иногда, редко редко, зелёный.

Морская акустика. Марит занималась этим — записывала голоса китов в Норвежском море. Работа, которая сначала кажется романтичной, потом люди начинают спрашивать: вы, то есть, реально целый день воду слушаете? Да. Целый день. И ночь. Киты издают звуки на частотах, которые человеческое ухо ловит на самом краю. Некоторые вообще ниже — не слышишь, но тело чувствует; вибрирует в ребрах, как небольшое землетрясение внутри.

Ноябрь. Берген.

Город был мокрый. Деревянный. Зажат меж гор и фьорда, и кажется, что дождь здесь идет не триста дней в году, а постоянно, просто иногда делает вид, что прекратился. Местные — они привыкли. Марит нет. Каждый раз, когда вода капала откуда-то из неба, она замечала. Возможно, из-за того, что приехала из другого места. Может, просто потому что замечала всё.

Дом нашла через сайт. Старый, деревянный, в Нордне — подозрительно дешево, если честно. Хозяйка по телефону объяснила (женщина лет пятидесяти, голос спокойный, без особых интонаций): строение стояло пустым два десятилетия, с тех пор как умер дядя Ларс. Никто туда не селился.

— Почему? — спросила Марит.

— Дядя был... своеобразным.

Это было осуждение в норвежской упаковке; Марит это поняла и всё равно въехала.

Внутри — запах дерева и ещё чего-то; кислое, дубленое, старое. Мебель оставалась после Ларса: стулья с обивкой (тяжелые, непомерно удобные, слегка плюшевые), торшер с абажуром из материала, похожего на пергамент, полки с книгами в ручных переплетах. Всё добротно, крепко, вышло из моды лет пятьдесят назад и не собиралось возвращаться.

Работала. Вешала гидрофоны, обрабатывала записи, надевала наушники по вечерам. Киты пели свои песни — низкие, протяжные, похожие на металлические стоны. Между ними прорывалось всякое: треск, когда лёд трещит; гул; однажды даже музыка. Далёкая, как будто из соседней комнаты, которой нет. Рыбацкая шхуна, видимо; на её радио пел голос по-русски: «Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами...» Смешно совпало. Берген и в самом деле плакал каждый день.

На третьей неделе она присмотрелась к абажуру. Материал имел структуру — поры. Не похоже на ткань. На кожу. Человеческую кожу, если уж быть откровенной.

Смеялась над собой. Нервы, мало света, слишком много времени в наушниках. Но взяла скальпель (из полевого набора; привычка) и срезала микрообразец с внутренней стороны, где не видно. Отправила в лабораторию в Осло.

Девять дней. После этого пришёл результат.

Человеческая кожа. Homo sapiens. Мужчина, примерно сорок-шестьдесят лет на момент смерти. Выделка профессиональная; не любительская, не полусумасшедшая, а настоящая, мастерская работа.

Марит позвонила хозяйке.

— Ларс работал таксидермистом, — та сказала (после долгой паузы, которая длилась слишком долго). — Чучела для музея в Бергене.

— На мебели кожа от него?

— Какая кожа?

Марит объяснила. Всё объяснила.

Хозяйка приехала через час; лицо белое, как бумага. Они проверили: стулья — та же кожа; переплеты — та же; перчатки в ящике — та же. Ларс ничего не покупал. Делал сам. Срезал, выделывал, обрабатывал, крепил.

Полиция. Эксперты. Они копали во дворе (нашли немного; Ларс был педантичен). Соседи припомнили подробности: он ездил. Часто. На фургоне, старом, ржавом. Возвращался поздно. Иногда мешки тащил из машины — тяжелые, странной формы.

— Мы думали, это для чучел, — вспоминала старая соседка. — Шкуры. Животные.

Кладбища. Ларс навещал кладбища. По GPS-логам из архива страховой компании установили: двенадцать кладбищ в двух сотнях километров от Бергена; дважды в месяц; двадцать лет. Дважды в месяц. Двадцать лет.

Но даже это не объясняло всего. Три образца дали разный результат: два от давно погребённых; один — нет. Один был свежим. Относительно.

Полгода расследования. Потом дело закрыли. Ларс был мёртв; жертвы не идентифицированы; мебель конфискована.

Марит уехала из Бергена. Вернулась к китам. Но в записях глубоководных частот, когда слушает, иногда слышит звук, который туда не относится. Не кит. Не льдина. Не двигатель. Скрип. Как будто человек сидит в кожаном кресле и медленно — очень медленно — раскачивается в нём. На протяжении двадцать лет.

Кот, норвежский лесной (жил в саду того дома), никогда не входил внутрь. Сидел у порога. Иногда скреб когтями дверь. Не чтобы войти. Чтобы предупредить — вот это важно помнить.

Псков в марте замирает к полуночи. Не то чтобы совсем — где-то за Ольгинским мостом еще тащится последний автобус, и у Покровской башни подвывает ничейная собака, — но замирает. Прячется. Город вжимается в землю, как кот, который не хочет, чтобы его нашли.

Тася работала сторожем на Крому. Кром — это так местные зовут кремль, и попробуй скажи «кремль» при Валентине Петровне из экскурсионного — будет лекция. На сорок минут. С привлечением летописных источников.

Ночные смены Тасе нравились. В двадцать шесть лет ей нравилось многое из того, что нормальных людей отпугивало: пустые залы, скрип половиц (не от шагов — просто дерево дышит), гулкие переходы между башнями, где собственное эхо обгоняет тебя на полшага. Она брала с собой термос, бутерброды, книжку. Садилась в сторожке у Довмонтова города и читала при желтой лампе, которая гудела, как старый холодильник.

В ту ночь книжка не шла. Мартовский ветер бросал в окно мокрый снег — не хлопьями, а мелкой крупой, колючей и злой, — и Тася отложила томик, вышла на обход. Стандартный маршрут: вдоль стены к Власьевской башне, мимо Троицкого собора — белый, огромный, он в темноте казался не зданием, а айсбергом — по дорожке вниз к реке. Великая внизу черная, маслянистая. Пскова впадает в нее тихо, без драмы; просто одна темнота вливается в другую.

Кота она заметила у самого спуска. Серый, крупный, с рваным ухом. Сидел на каменном парапете и смотрел на воду. Обычный уличный кот — Тася таких на Крому видела десятки. Подкармливала иногда. Этого не помнила.

— Эй, — сказала она. Просто так. Сторожам ночью свойственно разговаривать с котами. Или с башнями. Или со стенами. Через полгода перестаешь стесняться.

Кот повернул голову. И сказал:

— Холодно.

Тася моргнула. Потом моргнула еще раз. Ветер хлестнул крупой по щеке — больно, реально, — и она решила, что показалось. Или не спала слишком долго. Или бутерброды были не те.

— Я говорю — холодно, — повторил кот. Голос был хриплый, низкий. Не человеческий; скорее как если бы скрип петли каким-то образом сложился в слова. — Пусти в сторожку.

— Я... — начала Тася. Замолчала. Потерла глаза. Кот по-прежнему сидел на парапете и смотрел на нее зелеными (или желтыми? в темноте не разобрать) глазами. — Ладно.

Она развернулась и пошла обратно. Кот спрыгнул и пошел следом. Бесшумно — ни шороха по мокрым камням, ни стука когтей. Как будто шла его тень, а не он сам.

В сторожке он запрыгнул на скамью, подобрал лапы, прищурился на лампу. Тася налила себе чай. Руки не дрожали. Она этому удивилась — и удивлению своему тоже удивилась. Двойное удивление. Редкая штука.

— Ты давно здесь? — спросила она. Вопрос дурацкий, но нормальных вопросов к говорящему коту не бывает.

— Давно, — ответил кот. — Дольше, чем этот собор. Дольше, чем стены.

Тася отхлебнула чай. Горячий, сладкий. Хорошо.

— Ну ладно.

Кот, кажется, ожидал другой реакции. Уши — целое и рваное — дернулись.

— Тебе не страшно?

— Мне двадцать шесть, я сторож с зарплатой в восемнадцать тысяч, и у меня ипотека за однушку на Рижском проспекте. Говорящий кот — не самое страшное в моей жизни.

Кот фыркнул. Или засмеялся. У котов это выглядит одинаково.

— Мне нужна помощь, — сказал он после паузы. — Под Довмонтовым городом есть ход. Старый. Не тот, который археологи нашли, — другой, глубже. Там комната. В комнате — колыбель. Каменная.

— Каменная колыбель, — повторила Тася. Звучало как начало сказки. Той, которую бабка рассказывала в деревне под Печорами, — только бабка умерла пять лет назад, и сказки умерли вместе с ней.

— В ней спит ребенок.

Тася поставила кружку. Медленно.

— Какой ребенок?

— Каменный. Как и колыбель. Он уснул... — кот замолчал, подбирая слово. Или вспоминая. — Давно. Когда Довмонт еще был жив. Ему пели колыбельную, и он уснул, и не проснулся. И колыбельная тоже уснула — внутри камня. Я его сторожил. Семьсот лет. Примерно. Мог сбиться, я не считал.

Тася посмотрела на кота. Кот посмотрел на Тасю. Лампа загудела громче, мигнула и снова выровнялась.

— Что нужно сделать?

— Спеть. Колыбельную. Любую. Но — настоящую. Не из интернета, не из книги. Свою. Или чью-то — но помнимую. Живую. Камень слышит только живые голоса.

Тася откинулась на спинку стула. Колыбельная. Она помнила одну. Бабкину. «Баю-баю-баиньки» — нет, не эту. Другую. Без слов почти, просто мелодию, гудение такое — «ммм-мм-ммм» — бабка мычала ее, когда Тася не могла уснуть, и голос у бабки был не красивый, нет; треснутый, сиплый, прокуренный, — но от него становилось тепло. Как от печки. Как от рук.

— Я помню одну, — сказала Тася. — Но она без слов. Просто мелодия.

— Этого хватит. Если помнишь — хватит.

Они спустились. Кот шел впереди. За аркой Довмонтова города, между фундаментами раскопанных храмов — Тася знала их по именам: Покрова, Николы с Гребли, Тимофея Газского (Валентина Петровна вбила эти имена ей в голову на второй неделе работы) — кот остановился. Потрогал лапой камень в кладке. Камень отъехал. Беззвучно, как на смазанных петлях. За ним — ступени вниз. Узкие, стертые, с выемками от тысяч ног.

Тася включила фонарик на телефоне. Луч скользнул по стенам — известняк, влажный, с прожилками чего-то темного. Пахло сыростью, камнем и — странно — сухой травой. Как на чердаке в деревенском доме.

Двадцать семь ступеней. Тася считала. Привычка.

Комната была маленькая. Круглая. Потолок — низкий, Тася почти доставала макушкой. В центре стояла колыбель; и правда каменная, вырезанная из цельного куска серого известняка, грубо — не мастер резал, а кто-то, кто очень старался, но не умел. По краю шел узор: не то птицы, не то рыбы, не то что-то среднее. Внутри...

Внутри лежал ребенок. Каменный. Маленький — новорожденный? годовалый? Тася плохо разбиралась в детях. Глаза закрыты. Руки сложены на груди. Камень теплый — она потрогала край колыбели и отдернула пальцы. Теплый. Живой? Нет, конечно нет. Но — теплый.

Кот сел рядом. Обвил лапы хвостом. Ждал.

— А если не получится? — спросила Тася.

— Тогда я посторожу еще семьсот лет. Мне не привыкать. Но ты попробуй.

Тася закрыла глаза. Вспомнила бабкины руки — большие, узловатые, с потрескавшимися ногтями и вечно пахнущие укропом. Вспомнила голос. И начала — не петь, а гудеть. «Ммм-мм-мммм». Мелодия была простая, три ноты, может четыре. Покачивалась, как лодка на Великой. Вверх — вниз. Вверх — вниз.

Камень слушал.

Она почувствовала это — не ушами, а кожей. Стены слушали. Пол слушал. Потолок наклонился ближе — или ей показалось. Колыбельная заполняла комнату, как вода заполняет кувшин: медленно, от дна, без пузырей. Кот прикрыл глаза.

Тася не знала, сколько она пела. Минуту. Десять. Час. Время в круглой комнате под Довмонтовым городом шло иначе — не вперед, а вглубь. Как корни дерева.

Потом камень треснул. Тихо, без грохота — как яичная скорлупа. По поверхности колыбели побежали трещины, и из трещин пошел свет. Не яркий, не слепящий — мягкий, молочно-голубой, как небо за секунду до рассвета. Каменный ребенок открыл глаза. Они были не каменные. Живые. Серые, как река внизу.

Он не заплакал. Посмотрел на Тасю. Посмотрел на кота. Улыбнулся — медленно, как улыбаются люди, которые очень долго спали и еще не вполне проснулись.

И рассыпался. Не на куски — на свет. На тысячу мелких искр, которые поднялись к потолку, просочились сквозь камень и ушли вверх. К небу. К звездам.

Колыбель осталась. Пустая. Теплая.

Кот вздохнул. Тяжело, по-стариковски.

— Спасибо, — сказал он. — Семьсот лет. Хватит.

— Он... куда? — Тася смотрела на потолок.

— Домой, — сказал кот. — Где это — не знаю. Но домой.

Они поднялись по ступеням. Камень в кладке встал на место — снова беззвучно. Тася вышла на воздух. Снег кончился. Небо расчистилось — черное, мартовское, со звездами. Над Троицким собором висела луна — тонкая, как обрезок ногтя, белая, острая.

Кот сел у стены. Зевнул.

— Ты теперь что? — спросила Тася.

— Спать, — ответил кот. — Я же говорю. Семьсот лет. Я устал.

Он свернулся клубком прямо на камнях, подтянул хвост к носу. И уснул. Мгновенно, как засыпают только коты и маленькие дети.

Тася постояла над ним. Потом сняла куртку, накрыла. Кот не шевельнулся. Она вернулась в сторожку, налила себе чай, взяла книжку.

На странице двести тридцать четвертой было написано: «И тогда камень запел».

Тася закрыла книгу. Допила чай. Посмотрела в окно — за Ольгинским мостом загорелся первый фонарь. Или звезда. Или искра от каменной колыбели, которая нашла наконец свой путь наверх.

Ночь заканчивалась. Псков просыпался — медленно, лениво, как кот у стены. Как ребенок, которого семьсот лет качали в каменной колыбели. Как колыбельная, которую помнят — не словами, а где-то под ребрами, в том месте, где живет тепло.

Тася закрыла глаза.

И услышала — тихо, еле-еле — «ммм-мм-мммм».

Бабкин голос. Издалека. Из-под камня. Из-за звезд.

Спи.