Лента контента

Прах. Вот все, что осталось от того, кто любил дольше, чем длится человеческая жизнь, — горсть серой пыли на каменных плитах Монфокона, и ветер, залетавший под мрачные своды виселицы, разнес ее прежде, чем кто-либо успел опомниться.

А Собор стоял. Он и теперь стоит — грузный, терпеливый, переживший королей и палачей, ту казнь и эту любовь. Камень равнодушен. Камень помнит по-своему, не так, как помним мы; он записывает столетия не в хрониках, а в трещинах, в осевших контрфорсах, в том сером лишайнике, что въедается в лицо химеры, покуда химера не станет неотличима от скалы.

Люди же забыли скоро.

Прошли годы — пять, десять, кто их считал в том веке, где чума и война перемешивали годы, как игральные кости в стакане нищего. Париж жил. Париж всегда живет, даже когда хоронит; это его ремесло, его дурная привычка — жить.

А что же поэт?

Пьер Гренгуар — тот самый, кто в одну ночь потерял жену, которую, впрочем, толком и не имел, и приобрел козочку, которую любил, будем откровенны, куда сильнее, — Пьер Гренгуар не погиб. Философы вообще редко гибнут вовремя; смерть их брезгует, как брезгуют сытые вороны падалью, в которой слишком много костей и слишком мало мяса. Он выжил. Он даже преуспел — на свой лад, разумеется, а лад этот был жалок и уютен одновременно.

Он писал трагедии, которые никто не ставил, и оды, которые ставили все, кому нужно было польстить какому-нибудь толстому эшевену. Djali — белая коза с золочеными рожками — состарилась подле него, и рожки ее потускнели, и глаза выцвели, но она все еще умела, стуча копытцем по доскам, складывать из букв имя, которое Гренгуар запретил себе произносить вслух. Он гладил ее жесткую шерсть. Он думал о другом.

Иногда — не часто, раз в год, может быть, в те тусклые ноябрьские дни, когда небо над Парижем висит, будто грязная простыня, — он выходил на паперть Собора.

Стоял.

Смотрел вверх, на башни, на ту галерею королей, откуда однажды, в дыму и пламени, звонарь-урод лил расплавленный свинец на головы бродяг, защищая ту, что все равно не спаслась. Гренгуар помнил ту ночь. Он предпочел бы ее не помнить — но память, как и кредитор, приходит, когда ей вздумается, и стучит в дверь тем громче, чем меньше ты готов платить.

«Ананке», — шептал он иногда, вспоминая греческое слово, выцарапанное чьей-то ногтем в темноте одной из башенных келий. Рок. Судьба. То самое слово, что стерли со стены вместе со штукатуркой, замазали, забелили, — а оно все равно осталось. В воздухе. В самих камнях.

Один каноник — сухой старик, доживавший век при капитуле, — как-то сказал ему:

— Вы все ходите сюда, мэтр Гренгуар. Что вы ищете под этими сводами? Бога?

Поэт подумал. Он вообще думал медленно, зато обстоятельно, как крестьянин, который пробует ногой лед, прежде чем ступить.

— Нет, — ответил он наконец. — Я ищу тех, кого здесь больше нет. А их, представьте, гораздо больше, чем тех, кто есть.

Каноник не понял. Каноники редко понимают поэтов; впрочем, поэты редко понимают сами себя, так что счет тут ровный.

Собор молчал.

Под его сводами прошло с тех пор столько молитв, венчаний, отпеваний — весь этот бесконечный товарооборот человеческого отчаяния и надежды, — что две тени, которых искал Гренгуар, давно растворились в общем гуле. Кто теперь помнил цыганку, плясавшую на этой самой площади с бубном и белой козочкой? Кто помнил горбуна, чье имя — Квазимодо, «недоделанный», «почти» — само было насмешкой, приговором, вынесенным еще до рождения?

Никто. Или — почти никто.

И вот тут-то, читатель, начинается самое странное.

Ибо камень, повторяю, помнит иначе. Пройдись сегодня — да, сегодня, в наш просвещенный век, когда Монфокон срыли, а виселицы переплавили на что-нибудь полезное вроде решеток для чужих окон, — пройдись мимо старого Собора в час, когда закат ложится на розетку западного портала и зажигает ее изнутри багровым, будто там, за стеклом, все еще горит тот давний пожар. Остановись. Погляди на горгулий.

Одна из них — крайняя, у самого водостока северной башни — свешивается ниже прочих. Она сгорбилась. Она обхватила каменными лапами карниз и смотрит вниз, на площадь, где семь веков назад плясала девушка, — смотрит с таким терпением, с такой нечеловеческой, вернее, слишком человеческой тоской, что скульптор, высекавший ее, никак не мог задумать этого нарочно.

А может, и не скульптор ее высекал.

Может, иные вещи высекает само время — тем резцом, имя которому любовь, или горе, или то и другое сразу, ибо на известной глубине они уже неразличимы, как два скелета, что рассыпались в прах, стоило их разнять.

Гренгуар умер в свой черед. Козочка — раньше. Собор пережил их обоих, как переживет и нас с тобою, читатель, и книгу эту, и самое имя того, кто ее писал.

Он стоит.

Он ждет.

Чего? Не знаю. Быть может, того часа, когда последний камень его обратится в пыль и присоединится наконец к той горсти праха, что развеял ветер над Монфоконом — так давно, что и считать перестали.

Границу Остап так и не перешел. Граница, как выяснилось, — вещь принципиальная и румынских манер не признающая. Ордена, брошки и часы остались там, в снегу у пограничного столба, а сам великий комбинатор вернулся к жизни без единого миллиона в кармане и с твердым убеждением, что мечта его, лежавшая в Рио-де-Жанейро, отменяется по техническим причинам.

— Придется переквалифицироваться в управдомы, — сказал он тогда. И, надо отдать ему должное, слово сдержал. Хотя и не сразу, и не совсем так, как думал.

Черноморск встретил его равнодушно, как встречает большой южный город всех своих блудных сыновей: пылью, запахом акации и жареной скумбрии, криком чистильщика обуви и мертвой тишиной учреждений в присутственные часы. Бендер снял комнату у вдовы бухгалтера, повесил на стену портрет неизвестного в бакенбардах — для солидности — и на третий день уже был назначен управляющим домом номер восемь по Малой Касательной улице.

Дом был так себе. Дом, откровенно говоря, был дрянь. Крыша текла в двух местах — впрочем, за давностью протечек жильцы считали их уже не изъяном, а особенностью, вроде родинки. Водопровод работал по вдохновению. А во дворе жили: пять примусов, три склочные хозяйки, один отставной трубач и кот неопределенной масти и совершенно определенного характера.

Остап осмотрел вверенное ему хозяйство и понял, что судьба, отняв бриллианты, вручила ему нечто куда более неисчерпаемое.

— Товарищи жильцы, — объявил он на первом же собрании, стоя перед рассохшимся столом, накрытым кумачом сомнительной свежести. — Мне выпала честь руководить вашим домовым коллективом в исторический момент. Момент требует жертв. Небольших. Символических. По три рубля с носа — на ремонт парадной лестницы, каковая, как вы могли заметить, находится в состоянии, недостойном строителей нового быта.

— А где смета? — крикнул недоверчивый трубач.

— Смета в работе, — не моргнув, ответил Бендер. — Смета — дело тонкое. Сметой занимается специальная комиссия, состоящая из меня.

Деньги сдали. Лестницу, к общему удивлению, действительно починили — Остап был жулик умный и понимал, что репутация есть основной капитал, а капитал разбазаривать нельзя. Оставшиеся полтора рубля с носа он занес в отдельную тетрадочку под рубрикой «непредвиденное» и почувствовал, что жизнь, в сущности, налаживается.

Потом были собрания по вопросу дров. Собрания по вопросу общей кухни. Историческое, вошедшее в анналы дома, собрание по вопросу кота: считать ли его штатной единицей домохозяйства и, если да, на чей примус относить расходы по его питанию. Остап председательствовал на всех, и всякий раз из тумана хозяйственных дрязг он выходил слегка обогатившимся — на рубль, на трешку, на связку баранок, на банку домашнего варенья от растроганной вдовы из тридцатой квартиры.

Это был не миллион. Это было даже не близко к миллиону. Это была мелочь, теплая, липкая, пахнущая керосином и коммунальной сваркой. И вот что удивительно: она текла. Не иссякала. Не требовала ни Корейко, ни папки с делом, ни четырехсот сравнительно честных способов — она сама собою сочилась из щелей ветхого дома, как вода из его дырявой крыши.

По вечерам Остап сидел на крылечке, курил и смотрел, как над Черноморском загораются звезды — те самые, что светили когда-то и над несбывшимся Рио.

— Ну что, Киса, — говорил он коту, единственному во дворе существу, не сдававшему взносов и оттого пользовавшемуся его особым уважением. — Не выгорело у нас с тобой южное полушарие. Отменяется парагвайская виза. Пальмы отменяются, белые штаны отменяются. Зато, обрати внимание, у нас есть общий метраж, есть подотчетные три хозяйки и есть будущее — в виде текущей крыши, которую я намерен чинить долго, любовно и не спеша.

Кот прищурился и не возразил. Он был животное умное и понимал, что при таком управдоме голодная смерть двору не грозит, а сытая — не так уж и страшна.

— В конце концов, — заключил великий комбинатор, гася окурок о ступеньку и вставая, — быть богом маленького двора, может, оно и надежнее, чем нищим миллионером у чужой границы. Тут меня, по крайней мере, знают. Тут меня, можно сказать, любят.

Он потянулся, оправил единственный свой уцелевший, латаный на локте пиджак и пошел спать — командор без экипажа, миллионер без миллиона, полновластный и пожизненный владыка дома номер восемь по Малой Касательной улице. Завтра предстояло собрание по вопросу побелки. А значит, жизнь продолжалась.

Прошло семь зим с того дня, как под сводами храма святого Петра сэр Уилфрид Айвенго повел к алтарю прекрасную Ровену, и семь весен сменили эти зимы, как сменяют друг друга нити на ткацком станке. Владения его умножились, имя его гремело от Йорка до самого Лондона, и король Ричард — покуда Господь не призвал этого льва в железном сердце — не раз преломлял хлеб под его кровом.

И все же. Все же случалось порой, что в час, когда пламя очага догорало, обращаясь в багровые угли, и Ровена, склонив светлую голову, дремала над вышивкою, — рыцарь сидел неподвижно, и глаза его глядели не в огонь, а куда-то дальше, за огонь, за стены, за море. Что виделось ему там? О том он не сказывал никому.

В год же, когда Иоанн, брат почившего Ричарда, надел на себя корону, а вернее сказать — нахлобучил ее, точно вор нахлобучивает украденную шапку, прибыл в замок Айвенго странник. Пыль многих дорог лежала на его плаще. Был он смугл лицом, черен волосом и говорил по-английски с тем мягким пришепетыванием, какое приносят с собою люди полуденных стран.

— Я ищу рыцаря, — молвил он привратнику, — что зовется Отвергающий Наследство.

Старый Гурт — а это был он, ибо за верную службу получил свободу и должность, и брюшко впридачу — оглядел пришельца с ног до головы, как оглядывают лошадь на ярмарке.

— Такого прозвания господин мой давно уж не носит, — проворчал свинопас, ставший ключником. — Наследство свое он получил сполна, и с лихвою. А ты кто таков будешь?

— Скажи ему: тот, кто привез поклон из Сарагосы. Довольно будет и этого.

И довольно было. Ибо, когда слова эти достигли трапезной, сэр Уилфрид, до того медленно и без охоты вкушавший оленину, вдруг отставил блюдо и поднялся так резко, что борзые под столом всполошились и заворчали.

— Веди его сюда. Нет — постой. Я выйду сам.

Они говорили в оружейной, среди кольчуг, что висели по стенам, будто пустые оболочки давно отлетевших душ. Странник развязал котомку и достал ларчик слоновой кости, дивно изукрашенный вязью тех земель, где имя Господа пишут иначе, нежели у нас.

— Госпожа моя, — начал он, и голос его был тих, — велела передать это в собственные руки рыцаря, и никому иному. Она жива, здорова и почитаема лекарями Арагона превыше всех. Она не забыла.

Рыцарь принял ларчик. Руки его — руки, что дробили копья на ристалище в Ашби, что не дрогнули под секирой Буагильбера, — эти руки чуть заметно тряслись. Смешно сказать. А все же тряслись.

— Что здесь? — спросил он, и сам подивился хриплости своего голоса.

— Открой, господин.

Внутри, на подстилке алого шелка, лежала засушенная роза. Всего лишь роза; та, что бросила ему когда-то дочь Исаака из Йорка, — он думал, потеряна, растоптана, забыта в суете тех страшных дней у стен Торкилстона. А она сберегла. Через море, через горы, через семь долгих лет — сберегла.

Долго молчал сэр Уилфрид. Странник не торопил его; такие люди умеют ждать.

— Скажи ей... — начал рыцарь и осекся. Что мог он сказать? Что мог передать через тысячу верст человек, у которого есть жена, и честь, и место в этом мире, столь тесно скроенном, что в нем не находилось угла для благодарной ереси ее сердца? — Скажи ей, что рыцарь Айвенго молит небо о ее счастии всякий день. И что роза... что роза дошла.

— И только-то?

— И только-то. Большего я не властен дать, а меньшего она не заслужила.

Странник склонил голову, как склоняют ее люди, привыкшие уносить чужие тайны за пазухой. Он не взял ни золота, ни платья, ни коня — ничего, кроме краюхи хлеба на дорогу, и ушел так же, как пришел: пешим, в пыли, к морю.

А вечером Ровена, отыскав мужа задумчивым у окна, спросила его ласково, что за гость приходил и отчего он невесел.

— Купец, — отвечал сэр Уилфрид, и это была почти правда. — Привозил товар, да мне не по нраву пришелся.

Она поверила. Она всегда ему верила, и в этом была ее сила и ее слепота. Ларчик же слоновой кости рыцарь запер в том сундуке, куда не заглядывал никто, — вместе со шпорами, что надел на него сам Ричард, и с обрывком кольчуги, пробитой при Акре. Реликвии одной войны легли рядом с реликвией другой, куда более долгой и куда менее славной, — войны человека с собственным сердцем, в коей не бывает ни победителей, ни песен менестрелей.

И если случалось после того сэру Уилфриду глядеть в догорающий очаг дольше обыкновенного, — а случалось это, признаемся, чаще, нежели одобрила бы прекрасная праправнучка короля Альфреда, — то теперь мы знаем, отчего. Ибо есть верность, которую венчают в церкви, и есть иная, которой не венчают нигде; и не всегда первая горит ярче второй, хоть и живет дольше на людях.