Управдом всея Черноморска, или Второе пришествие Остапа Бендера

Границу Остап так и не перешел. Граница, как выяснилось, — вещь принципиальная и румынских манер не признающая. Ордена, брошки и часы остались там, в снегу у пограничного столба, а сам великий комбинатор вернулся к жизни без единого миллиона в кармане и с твердым убеждением, что мечта его, лежавшая в Рио-де-Жанейро, отменяется по техническим причинам.

— Придется переквалифицироваться в управдомы, — сказал он тогда. И, надо отдать ему должное, слово сдержал. Хотя и не сразу, и не совсем так, как думал.

Черноморск встретил его равнодушно, как встречает большой южный город всех своих блудных сыновей: пылью, запахом акации и жареной скумбрии, криком чистильщика обуви и мертвой тишиной учреждений в присутственные часы. Бендер снял комнату у вдовы бухгалтера, повесил на стену портрет неизвестного в бакенбардах — для солидности — и на третий день уже был назначен управляющим домом номер восемь по Малой Касательной улице.

Дом был так себе. Дом, откровенно говоря, был дрянь. Крыша текла в двух местах — впрочем, за давностью протечек жильцы считали их уже не изъяном, а особенностью, вроде родинки. Водопровод работал по вдохновению. А во дворе жили: пять примусов, три склочные хозяйки, один отставной трубач и кот неопределенной масти и совершенно определенного характера.

Остап осмотрел вверенное ему хозяйство и понял, что судьба, отняв бриллианты, вручила ему нечто куда более неисчерпаемое.

— Товарищи жильцы, — объявил он на первом же собрании, стоя перед рассохшимся столом, накрытым кумачом сомнительной свежести. — Мне выпала честь руководить вашим домовым коллективом в исторический момент. Момент требует жертв. Небольших. Символических. По три рубля с носа — на ремонт парадной лестницы, каковая, как вы могли заметить, находится в состоянии, недостойном строителей нового быта.

— А где смета? — крикнул недоверчивый трубач.

— Смета в работе, — не моргнув, ответил Бендер. — Смета — дело тонкое. Сметой занимается специальная комиссия, состоящая из меня.

Деньги сдали. Лестницу, к общему удивлению, действительно починили — Остап был жулик умный и понимал, что репутация есть основной капитал, а капитал разбазаривать нельзя. Оставшиеся полтора рубля с носа он занес в отдельную тетрадочку под рубрикой «непредвиденное» и почувствовал, что жизнь, в сущности, налаживается.

Потом были собрания по вопросу дров. Собрания по вопросу общей кухни. Историческое, вошедшее в анналы дома, собрание по вопросу кота: считать ли его штатной единицей домохозяйства и, если да, на чей примус относить расходы по его питанию. Остап председательствовал на всех, и всякий раз из тумана хозяйственных дрязг он выходил слегка обогатившимся — на рубль, на трешку, на связку баранок, на банку домашнего варенья от растроганной вдовы из тридцатой квартиры.

Это был не миллион. Это было даже не близко к миллиону. Это была мелочь, теплая, липкая, пахнущая керосином и коммунальной сваркой. И вот что удивительно: она текла. Не иссякала. Не требовала ни Корейко, ни папки с делом, ни четырехсот сравнительно честных способов — она сама собою сочилась из щелей ветхого дома, как вода из его дырявой крыши.

По вечерам Остап сидел на крылечке, курил и смотрел, как над Черноморском загораются звезды — те самые, что светили когда-то и над несбывшимся Рио.

— Ну что, Киса, — говорил он коту, единственному во дворе существу, не сдававшему взносов и оттого пользовавшемуся его особым уважением. — Не выгорело у нас с тобой южное полушарие. Отменяется парагвайская виза. Пальмы отменяются, белые штаны отменяются. Зато, обрати внимание, у нас есть общий метраж, есть подотчетные три хозяйки и есть будущее — в виде текущей крыши, которую я намерен чинить долго, любовно и не спеша.

Кот прищурился и не возразил. Он был животное умное и понимал, что при таком управдоме голодная смерть двору не грозит, а сытая — не так уж и страшна.

— В конце концов, — заключил великий комбинатор, гася окурок о ступеньку и вставая, — быть богом маленького двора, может, оно и надежнее, чем нищим миллионером у чужой границы. Тут меня, по крайней мере, знают. Тут меня, можно сказать, любят.

Он потянулся, оправил единственный свой уцелевший, латаный на локте пиджак и пошел спать — командор без экипажа, миллионер без миллиона, полновластный и пожизненный владыка дома номер восемь по Малой Касательной улице. Завтра предстояло собрание по вопросу побелки. А значит, жизнь продолжалась.