Тень из Сарагосы, или О чем молчал сэр Уилфрид Айвенго

Прошло семь зим с того дня, как под сводами храма святого Петра сэр Уилфрид Айвенго повел к алтарю прекрасную Ровену, и семь весен сменили эти зимы, как сменяют друг друга нити на ткацком станке. Владения его умножились, имя его гремело от Йорка до самого Лондона, и король Ричард — покуда Господь не призвал этого льва в железном сердце — не раз преломлял хлеб под его кровом.

И все же. Все же случалось порой, что в час, когда пламя очага догорало, обращаясь в багровые угли, и Ровена, склонив светлую голову, дремала над вышивкою, — рыцарь сидел неподвижно, и глаза его глядели не в огонь, а куда-то дальше, за огонь, за стены, за море. Что виделось ему там? О том он не сказывал никому.

В год же, когда Иоанн, брат почившего Ричарда, надел на себя корону, а вернее сказать — нахлобучил ее, точно вор нахлобучивает украденную шапку, прибыл в замок Айвенго странник. Пыль многих дорог лежала на его плаще. Был он смугл лицом, черен волосом и говорил по-английски с тем мягким пришепетыванием, какое приносят с собою люди полуденных стран.

— Я ищу рыцаря, — молвил он привратнику, — что зовется Отвергающий Наследство.

Старый Гурт — а это был он, ибо за верную службу получил свободу и должность, и брюшко впридачу — оглядел пришельца с ног до головы, как оглядывают лошадь на ярмарке.

— Такого прозвания господин мой давно уж не носит, — проворчал свинопас, ставший ключником. — Наследство свое он получил сполна, и с лихвою. А ты кто таков будешь?

— Скажи ему: тот, кто привез поклон из Сарагосы. Довольно будет и этого.

И довольно было. Ибо, когда слова эти достигли трапезной, сэр Уилфрид, до того медленно и без охоты вкушавший оленину, вдруг отставил блюдо и поднялся так резко, что борзые под столом всполошились и заворчали.

— Веди его сюда. Нет — постой. Я выйду сам.

Они говорили в оружейной, среди кольчуг, что висели по стенам, будто пустые оболочки давно отлетевших душ. Странник развязал котомку и достал ларчик слоновой кости, дивно изукрашенный вязью тех земель, где имя Господа пишут иначе, нежели у нас.

— Госпожа моя, — начал он, и голос его был тих, — велела передать это в собственные руки рыцаря, и никому иному. Она жива, здорова и почитаема лекарями Арагона превыше всех. Она не забыла.

Рыцарь принял ларчик. Руки его — руки, что дробили копья на ристалище в Ашби, что не дрогнули под секирой Буагильбера, — эти руки чуть заметно тряслись. Смешно сказать. А все же тряслись.

— Что здесь? — спросил он, и сам подивился хриплости своего голоса.

— Открой, господин.

Внутри, на подстилке алого шелка, лежала засушенная роза. Всего лишь роза; та, что бросила ему когда-то дочь Исаака из Йорка, — он думал, потеряна, растоптана, забыта в суете тех страшных дней у стен Торкилстона. А она сберегла. Через море, через горы, через семь долгих лет — сберегла.

Долго молчал сэр Уилфрид. Странник не торопил его; такие люди умеют ждать.

— Скажи ей... — начал рыцарь и осекся. Что мог он сказать? Что мог передать через тысячу верст человек, у которого есть жена, и честь, и место в этом мире, столь тесно скроенном, что в нем не находилось угла для благодарной ереси ее сердца? — Скажи ей, что рыцарь Айвенго молит небо о ее счастии всякий день. И что роза... что роза дошла.

— И только-то?

— И только-то. Большего я не властен дать, а меньшего она не заслужила.

Странник склонил голову, как склоняют ее люди, привыкшие уносить чужие тайны за пазухой. Он не взял ни золота, ни платья, ни коня — ничего, кроме краюхи хлеба на дорогу, и ушел так же, как пришел: пешим, в пыли, к морю.

А вечером Ровена, отыскав мужа задумчивым у окна, спросила его ласково, что за гость приходил и отчего он невесел.

— Купец, — отвечал сэр Уилфрид, и это была почти правда. — Привозил товар, да мне не по нраву пришелся.

Она поверила. Она всегда ему верила, и в этом была ее сила и ее слепота. Ларчик же слоновой кости рыцарь запер в том сундуке, куда не заглядывал никто, — вместе со шпорами, что надел на него сам Ричард, и с обрывком кольчуги, пробитой при Акре. Реликвии одной войны легли рядом с реликвией другой, куда более долгой и куда менее славной, — войны человека с собственным сердцем, в коей не бывает ни победителей, ни песен менестрелей.

И если случалось после того сэру Уилфриду глядеть в догорающий очаг дольше обыкновенного, — а случалось это, признаемся, чаще, нежели одобрила бы прекрасная праправнучка короля Альфреда, — то теперь мы знаем, отчего. Ибо есть верность, которую венчают в церкви, и есть иная, которой не венчают нигде; и не всегда первая горит ярче второй, хоть и живет дольше на людях.