Лента контента

Откройте для себя интересный контент о книгах и писательстве

Жилет, или Как я на весь коворкинг собственным теплом торговал

Жилет, или Как я на весь коворкинг собственным теплом торговал

Мерзлявым человеком я, братцы мои, был всю жизнь. Другой сидит в одной рубахе у открытого окна, и хоть бы хны ему — румяный, довольный, как самовар. А я кутаюсь. Мне чуть сквозняк — и я уже синий, как общипанный.

И жил бы я этой синевой до самой пенсии. Да подвернулся жилет.

С подогревом. Четыре тысячи триста, доставка в пункт выдачи бесплатно, а на спине, между лопаток, вшита, извините за выражение, электрическая начинка. Греет от батарейки. Той самой, что в кармане на проводке, — павербанк, по-ученому. Три режима: синий — чуть теплит, желтый — как под одеялом, красный — тут уж, братцы, держись.

Я его надел — и обомлел. Тепло.

Тепло пошло по спине, тихое, ровное, казенное, как будто кто-то добрый положил мне между лопаток грелку и ушел, не спросив денег. Я стоял посреди прихожей, не дыша, и слушал это тепло, как иной слушает, не капает ли у соседа.

Ну и, конечно, потянуло меня в люди.

А работаю я теперь, надо сказать, не в конторе — в коворкинге. Это, братцы, такая общая комната, где за столами сидит разный народ с ноутбуками и все делают вид, что заняты важным, а на самом деле греют чай и посматривают, у кого стул удобнее. Холодрыга там вечная — кондиционер дует с потолка, как с Ледовитого океана. Все сидят в куртках, в пледах, одна барышня — та прямо в спальном мешке, честное слово, только нос торчит.

И вот прихожу я. В жилете.

Снял куртку — а под ней он, красавец. Я сел, щелкнул синей кнопкой — и так это небрежно, будто всю жизнь в жилетах с электричеством хожу.

Сосед мой по столу, Аркаша, малый языкастый, скосил глаз.

— Это что, — говорит, — на тебе? Бронежилет?

— Это, — отвечаю, — Аркадий, терморегуляция. Умная. Не всем, — говорю, — дано.

И желтую кнопку нажал. Для внушительности.

К обеду про меня знал весь коворкинг. Подходили. Трогали спину — осторожно, пальцем, будто утюг пробуют. Барышня из спального мешка вылезла, подошла, потрогала и вздохнула так, что я понял: жилет окупился. Весь, до копейки.

— А сесть, — спрашивает, — рядом с вами можно? Погреться?

— Садитесь, — говорю царственно. — Места всем хватит. Тепла, — говорю, — на всех достанет.

И красную кнопку нажал. Гулять так гулять.

Вот тут, братцы, и началось.

Красный режим, я вам доложу, — это не для коворкинга. Это для похода на Северный полюс, в одиночку, зимой. Через минуту спина у меня потеплела. Через две — согрелась. А через пять я почувствовал, что между лопаток у меня, извините, печка. И не выключается.

Я — за кнопку. Жму синюю — а она не слушается. Жму желтую — молчит. Жилет надо, оказывается, через приложение усмирять, а приложение у меня висит, крутит колесико и пишет: «Подождите». Я жду. Печка жарит.

Снять нельзя. Как снимешь — весь коворкинг смотрит, барышня греется, уважение в воздухе висит. Снимешь — признаешься, что терморегуляция твоя умная тебя же и обставила.

Сижу. Терплю. По спине у меня течет. Лицо, чую, пошло пятнами, как у вареного рака. Аркаша смотрит с интересом.

— Ты чего, — говорит, — красный такой? Простыл?

— Это, — хриплю, — от сосредоточенности. Работаю. Напряженно.

А сам одной рукой под столом дергаю провод — отключить бы павербанк, да он, подлец, в кармане запутался, не вытащить при людях, при барышне.

До конца дня я досидел. Высох, снова взмок, опять высох. Приложение так и писало «Подождите» — честное, между прочим, слово держало. И когда я наконец выдрал провод, батарейка, естественно, уже села в ноль. Весь мой красный полюс выгорел зазря, в рабочий день, на одном тщеславии.

А вечером грянул настоящий мороз. Первый, злой, с ветром. Вышел я — и обмер: жилет-то дохлый, мертвый, как коврик. Батарейка — ноль. И стою я на остановке синий, прежний, общипанный, и зуб на зуб не попадает.

И тут Аркаша. Выходит следом, разматывает со своей шеи шарф — старый, шерстяной, бабкиной, видно, вязки, колючий, как еж.

— На, — говорит, — профессор. Накинь. Этот без приложения работает.

И пошел.

А я стоял и грелся. В колючем. Без кнопок, без режимов, без провода в кармане.

И, братцы мои, тепло было. Теплее, чем за четыре тысячи триста.

Гамак, или Как я на всю деревню отдых заводил, а себе работы нажил

Гамак, или Как я на всю деревню отдых заводил, а себе работы нажил

Отдыхать я не умел. Вот честное слово — не умел, и все тут.

Другой мужик как сядет в тенек — так и растекся, будто квашня. Руки висят, глаза в полдоба, муха по лбу гуляет — а ему хоть бы хны. Сидит, довольный. А я не таковский. Мне посидеть минуту — и уже внутри зудит: то плетень накренился, то гвоздь из доски торчит, непорядок. Жена, Нюра, так и говорила: «Ты, Фрол, не человек, а шило. Тебя бы в хомут да на пашню — там только и успокоишься».

И жил бы я этим шилом до самой могилы. Да племянник подвел.

Приехал он из города, Генка, студент. Привез мне — что бы вы думали? — гамак. Сетку такую, на веревках, мексиканскую будто бы. Два рубля сорок, на райцентровском рынке брал. «Дядь Фрол, — говорит, — ты, сказывают, отдыхать не горазд. А это, между прочим, наука. В санаториях люди большие деньги платят, чтоб их научили лежать и ни об чем не думать».

Вот тут меня и заело.

Не думать! Это я-то не сумею? Да я кого хошь перележу. Повесил я гамак за баней, промеж двух берез. Березы крепкие, не согнутся. Нюра поглядела, покачала головой — мол, дурь, — да и пошла белье развешивать. А я лег.

Лежу.

Первую минуту вроде ничего. Небо синее, облачко плывет, сверху береза свои копейки роняет — мелкий такой лист. Хорошо. А потом в груди зацарапало. Будто кто мышь туда посадил и она скребется. Сено-то, думаю, непокошено. А дрова? А петля на воротах третий день визжит, аж зубы ломит.

Полежал еще. Сполз, подтянул петлю. Опять лег.

К обеду возле бани собралось полдеревни. Стоят, глядят, как на диковину — будто я не в гамаке, а на луну собрался. Первым, само собой, Кузьма. Сосед мой. Человек он ехидный, язык что осиновый кол — куда ткнет, там и заноза.

— Фрол, — говорит, — ты никак захворал?

— Отдыхаю, — отвечаю с достоинством. — Культурно. По науке.

— По како-ой? — Кузьма аж присел от удовольствия. — Лежишь как барин на перине, а сено гниет. Это, брат, не наука. Это чистая лень, только в сетке.

Ну тут я и завелся.

— Темный ты человек, Кузьма! — кричу из гамака, а он подо мной качается, зараза, и солидности никакой. — В городах, между прочим, за это деньги плотют! Вос-ста-нов-ление сил называется! Человек, он не лошадь, его беречь надо. Полежал — и опять как новый гривенник!

— Это тебя-то беречь? — Кузьма руками развел. — Да тебя хоть в вату заверни — ты и в вате гвоздь сыщешь.

И пошло. Вся деревня разделилась. Бабы — те за меня: отдых, говорят, дело хорошее, пущай мужик полежит, а то вечно как заводной. А мужики — те на Кузьмину сторону: мол, баловство, срам один, взрослый человек среди бела дня в сетке болтается.

А я лежу и спорю. Лежу и доказываю. Про санатории, про нервы, про то, что заграничный ученый одно время вообще велел людям спать по полдня — я про это где-то вычитал, а может, Генка наплел, не помню. Руками машу, гамак ходуном, Полкан под березой лает — думает, игра. Жара. Пот с меня катит, будто я не отдыхаю, а стог мечу.

И вот на этом самом крике — на слове «вос-ста-нов-ле-ние» — меня и сморило.

Устал я доказывать. Голос сел, в глазах поплыло — и провалился я в сон, как топор в прорубь. Храплю, сказывали потом, на три двора. И снилось мне, будто я пашу. Истинный крест — пашу во сне, в гамаке своем, и рад.

Проснулся — солнце на закат, деревня разошлась, один Кузьма стоит, курит.

— Ну что, — говорит, — довосстанавливался? Два часа дрых. Весь отдых, как есть, проспал.

И усмехается, подлец.

Думал я — тем и кончится. Да не тут-то было.

Через неделю собрание в клубе. Председатель наш, Авдей Кузьмич, человек серьезный, встает и говорит: так, мол, и так, товарищи, у нас на ферме народ переутомляется, доярки с ног валятся, а отдыхать не умеют. Нужен, говорит, уголок культурного отдыха. И нужен ответственный. Человек понимающий. Который в этом деле, так сказать, уже себя проявил.

И — на меня.

Вся деревня на меня повернулась. И Кузьма, гад, в первом ряду, рот до ушей.

— Фрол Нечаев! — объявляет председатель. — Как у нас главный специалист по культурному отдыху — тебе и карты в руки. Скамейки сколотишь, навес поставишь, газеты выпишешь. Общественное поручение. Без оплаты, понятно, — на совесть.

И захлопали. Все захлопали. Даже Нюра, предательница, хлопала.

Вот с тех пор я по отдыху в деревне главный. Скамейки те сколотил, навес справил, два гамака на ферме повесил — не себе, людям. Бегаю целый день: тому доску, этому гвоздь, краску выписать, газету прибить. Домой приду — с ног валюсь.

А гамак мой так и висит за баней, промеж двух берез. Пустой.

Некогда.

Приведи заказчика на IT-проект — получи 10%

10% от суммы контракта

Реферальная программа для разработки под задачу: приведи заказчика на IT-проект (сайт, CRM, Telegram-бот, AI-ассистент, мобильное приложение, интеграция, парсер, AI/ML) — и получи 10% от суммы контракта, когда сделка закроется. Команда с опытом коммерческой разработки более 20 лет.

Определитель, или Как я весь двор по птичьему голосу рассудил

Определитель, или Как я весь двор по птичьему голосу рассудил

Птиц я не различал никогда. То есть видел: сидит что-то серое, чирикает — ну и пусть чирикает, мне не жалко. Так я прожил пятьдесят восемь лет, и ни одна птица на это не обиделась.

А потом внук поставил мне на телефон приложение. Бесплатное, между прочим. Называлось ласково — «Определитель». Наводишь микрофон на куст, а оно тебе: вот это, гражданин, зяблик. А это — большая синица. И по-латыни припишет, для весу.

И пропал я.

Первую неделю я ходил по двору один, как дурак, с вытянутой рукой. Соседи думали — ловлю, где лучше ловит интернет. Пускай думают. Я в это время населял двор именами. Вон тот, на проводе, оказался не «воробей какой-то», а горихвостка. Представляете? Жили мы с ней бок о бок двадцать лет, здоровались — и все без фамилии.

Потом меня заметила Зинаида Петровна.

Зинаида Петровна у нас в доме главная по сомнению. Что ей ни скажи — она сперва усомнится, а уж потом, если делать нечего, поверит. Стоит, руки в бока, кофта застегнута на верхнюю пуговицу, как на допросе.

— И что это у тебя, Аркадьич, за цирк?

— Наука, — говорю. — Орнитология.

Слово подействовало. На длинное слово наш народ падкий.

К концу мая я был уже не просто пенсионер из третьего подъезда. Я был — величина. В домовом чате завели даже отдельную ветку: «Птицы нашего двора (ведет А. А.)». Я туда выкладывал записи. Утром выйду, поймаю трель, приложение выдаст имя — и я его в чат, с комментарием. Люди благодарили сердечками. Одна женщина написала, что теперь иначе пьет на балконе чай. Культурнее.

И надо же было мне оступиться. На гордости.

Затеялся в чате спор. Пишет сосед сверху, Генрих: не бывает, мол, в городе соловьев, это все выдумки и городской романтизм. А я возьми и упрись. Бывает, говорю. Я, говорю, лично слышал.

Соврал. То есть не то чтоб совсем. Соловья я слышал — в самом приложении. Там, если ткнуть в птицу, оно тебе дает образец голоса: вот как она должна петь. Для сравнения. Чистейший соловей, концертный.

И тут меня осенило.

У меня ж на балконе колонка. Умная. Жена купила за три тысячи сто, чтоб та ей погоду докладывала и будила. Погоду колонка привирала, будила исправно. Я вынес ее на перила, нашел в приложении образец и велел: играй. Громко. Чтоб Генрих наверху услышал и подавился своим скепсисом.

И полилось.

Двор замер. Честное слово, замер весь, до самого мусорного бака. Соловей бил коленцами так, что у меня у самого мурашки пошли по рукам — а я ведь знал, откуда он. В окнах появились головы. В чате — паника восторга: «Слышите??», «Не может быть», «Записывайте скорее!».

И я записал.

Вот тут, братцы, и свершилось мое падение. Я, не выключая колонку, навел на нее же тот самый телефон. И приложение, подумав секунды три, выдало приговор, от которого у меня под ребрами похолодело — но не от стыда, нет. От торжества.

«Обыкновенный соловей».

По-латыни и все как полагается.

Я выложил запись в чат с подписью: «Факт установлен научно. Г-ну Генриху — привет». Двор ликовал. Назначили на утро сбор: слушать соловья вживую. В пять утра. Добровольно.

И они пришли. В пять утра, в халатах, в тапках на босу ногу, с термосами — человек тридцать. Стояли под тополем, задрав головы, цыкали друг на друга: тише, тише. Зинаида Петровна — и та пришла, хоть и с лицом, которое как бы отдельно от нее не верило.

А колонка молчала.

Я ее с вечера занес — роса же, техника. И теперь стоял в этой благоговейной толпе, и во мне тихо оседал ужас: сейчас соловья нет, а народ есть. Тридцать человек тишины, направленной вверх.

— Ну? — шепнула Зинаида Петровна.

— Распевается, — сказал я. — Им, знаете, разогреться надо.

И побежал домой. За колонкой.

Вынес, поставил на подоконник второго этажа — руки трясутся, — запустил. Соловей грянул. Толпа ахнула, кто-то даже прослезился. Генрих стоял с таким лицом, будто ему вернули молодость и отняли зарплату одновременно.

А потом у колонки села батарея.

Соловей не замолчал — он стал замедляться. Бил коленце, тянул ноту — и вдруг пополз вниз, басом, как пластинка, которую держат пальцем. Тр-р-р-ро-о-о-у-у-у. И сдох.

Во дворе стояла тишина. Настоящая, не птичья.

Первой опомнилась Зинаида Петровна.

— Аркадьич, — сказала она ласково, как говорят с человеком, которому уже ничем не поможешь. — А соловей-то у тебя от розетки.

Теперь в чате ветку переименовали. Называется — «Концерты А. А. (по заявкам)». И знаете, подписчиков стало даже больше. Генрих первый. Пишет каждый вечер: «Маэстро, а можно сегодня жаворонка?»

Я ставлю. Куда деваться. Народ, он ведь не правду любит. Он любит, чтоб пело.

Анекдот 17 нояб. 17:38

Визит к ветеринару

Визит к ветеринару

Приводит мужик пса к ветеринару.
– Доктор, дома совсем от рук отбился. Ни «сидеть», ни «лежать».
Ветеринар коротко:
– Сидеть.
Пес сел.
– Лежать.
Лег.
– Так он у вас все знает!
– Знаю, – вздыхает пес. – Дома-то я хозяин. А тут одним глазом на ценник за прием глянул — и сразу вспомнил, кто в семье зарабатывает.

Ваши клиенты не зомби. Зомби — это ваши непрочитанные

0 ₽ — посмотреть, о чём вообще спрашивают ваши зомби

Восьмой день обороны. Дверь подпёрта шкафом, на стене палочки — по одной за каждый день, когда вы «ответите чуть позже». Они лезут в окна. Они хотят знать, сколько стоит, есть ли на четверг и работаете ли вы в субботу. Они пишут «Здравствуйте» и уходят к тем, кто ответил. А потом приходит кот. Барсик не уходит на обед, не берёт отпуск и не говорит «уточню и наберу вас». Отвечает сразу — на сайте, в Telegram, MAX и WhatsApp, и помнит, о чём вы с человеком говорили в прошлый вторник. Типовые вопросы и заявки забирает себе. Сложное честно отдаёт вам: диагнозов не ставит, цену вслепую не называет, за мастера не расписывается. Выбрать на витрине, скормить знания о своём деле, поставить код. Пять минут — и в осаде уже не вы.

Байки 17 нояб. 15:38

Табель для Кузьмича

Табель для Кузьмича

Одиннадцать лет я сижу в кабине башенного крана. Пятьдесят пять метров над землей, вылет стрелы — сорок пять, термос, радио и вид на Красноярск, за который в других местах берут деньги. Внизу люди кажутся горохом. Правда, этот горох умеет материться, и до меня долетает.

В сентябре, на стройке четырнадцатиэтажки на Взлетке, на стреле поселился ворон. Здоровый, как дворовая собака, с глазом хитрым и очень внимательным. Я назвал его Кузьмичом. Почему Кузьмичом — не спрашивайте; просто вид у него был такой.

Через неделю на площадке началось.

У Лехи-арматурщика пропали перчатки. У сварщика Бори — ключи от «Нивы». У прораба зажигалка. Мужики косились друг на друга, как в плохом сериале: «Кто взял?», «Сам потерял, растяпа!», «А ты чего такой довольный?» Боря с Лехой чуть не сцепились у бытовки.

Я наверху молчу. Потому что вижу: Кузьмич садится на крюк, ждет, пока внизу кто-нибудь отвернется, и — вжих. Чисто, как профессионал, без единого лишнего движения. Перчатку в клюв, и улетел. Куда, я догадывался, но проверять не спешил: на противовесной консоли, за бетонной плитой, лучше лишний раз не лазить.

В октябре, правда, пришлось: по регламенту крепеж осматривать.

Заглянул я за плиту, и там гнездо. Не гнездо, а склад. Одиннадцать перчаток, и все, заметьте, левые (птица с принципами). Четыре ключа. Три зажигалки. Детская пластмассовая лопатка, неведомо откуда. И вставная челюсть. Верхняя, добротная, с золотой коронкой на клык.

Челюсть узнали сразу. Михалыч, бригадир. Он полгода всем рассказывал, что потерял ее на рыбалке на Мане: «Ловил хариуса, а он, зараза, смеялся. Я тоже смеялся, и она — плюх! Течением унесло». Хариус, получается, не при делах.

Спустил я все в ведерке на тросе. Мужики сгрудились, как у витрины. Михалыч вытер челюсть о рукав (не рекомендую), вставил, подвигал, щелкнул. И в этот момент сверху, с самой стрелы, каркнул Кузьмич. Протяжно, с интонацией.

— Он что, смеется? — спросил Михалыч, багровея.
— Нет, — говорю. — Оценивает посадку.

Гнездо мы не тронули. Ворон на стройке — вроде сторожа: у своих тащит, зато чужие не суются. Прораб, человек бумажный, хотел оформить Кузьмича в бригаду, но отдел кадров отказал: паспорта нет. Тогда Михалыч каждую пятницу высыпает ему на консоль горсть семечек.

— Это не подачка, — говорит. — Это зарплата. Человек без оформления работает.

Микроистории 17 нояб. 15:08

Дармоед

Дармоед

Председатель СНТ «Рассвет» Семен Аркадьевич три года пробивал шлагбаум. Собрания, ведомости, по пятьсот рублей с участка («от чужих, господа, от чужих!»). Поставили в сентябре: красный, импортный, с пультами на каждую семью.

Сторожа Леху сократили в тот же день. Зачем платить человеку за то, что теперь делает железяка? Леха снял жилетку, повесил на гвоздь у будки и ушел молча. (Обидно, между прочим, было — сам не знаю почему, подумал потом Семен Аркадьевич.)

В октябре, в ливень, он вернулся из города с двумя сумками и ящиком рассады. Шлагбаум опущен. Пульт лежит на кухонном столе — вон, за поворотом, метров двести. Калитка заперта, ключ у сторожа. Был.

Телефон нашелся в кармане, мокрый насквозь. Номер Лехи — на букву «Д». Подписан: «Дармоед».

Семен Аркадьевич вытер экран о рукав и нажал вызов.

Послушай, фонарщик!

Послушай, фонарщик!

Творческое продолжение поэзии

Это художественная фантазия на тему стихотворения «Послушайте!» поэта Владимир Маяковский. Как бы мог звучать стих, если бы поэт продолжил свою мысль?

Оригинальный отрывок

Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плевочки
жемчужиной?

— Владимир Маяковский, «Послушайте!»

Послушай, фонарщик!
Зачем ты
ночами,
когда
задыхается город во тьме,
взбираешься
вверх
по скрипучим ступеням
и светишь
кому-то
в подслеповатом окне?

Ведь можно —
не лезть.
Ведь можно —
заснуть.
Ведь можно
плевать
на чужие потемки.
А ты —
зажигаешь!
И маленький путь
из мрака
прорезал
фонарный обломок.

И кто-то,
бредущий
с тяжелым мешком,
вдруг
поднял лицо —
и расправились плечи!
И стало
теплее
озябшим зрачком,
и стало
как будто бы
легче и легче.

Фонарщик!
Товарищ!
Я — тоже, как ты:
карабкаюсь,
лезу,
срываюсь,
светю!
Из глотки,
из крика,
из рваной мечты
я городу
в окна
стихами лечу!

И пусть говорят:
«Перегонишь ли тьму?
Не ты ее начал,
не ты ее кончишь».
А я —
зажигаю!
И значит — кому
то
нужно,
чтоб было
хоть чуточку
звонче.

Свети, человек!
Хоть на вершок,
хоть на пядь!
Хоть спичкой,
хоть словом,
хоть рваной обновой!
Пока
еще можем —
давай зажигать!
И город
проснется.
И выйдет.
И снова.

Правда или ложь? 17 нояб. 14:08

Океан вместо кабинета

Океан вместо кабинета

Эрнест Хемингуэй написал повесть «Старик и море» на борту своей яхты «Пилар», дрейфуя посреди Гольфстрима.

Правда это или ложь?

Благоразумный Лещ

Благоразумный Лещ

Творческое продолжение классики

Это художественная фантазия на тему произведения «Сказки (Премудрый пискарь и другие)» автора Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?

Оригинальный отрывок

Жил-был пискарь. И отец и мать у него были умные; помаленьку да полегоньку аридовы веки в реке прожили и ни в уху, ни к щуке в хайло не попали. И сыну то же заказали. «Смотри, сынок, — говорил старый пискарь, умирая, — коли хочешь жизнью жуировать, так гляди в оба!»

— Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, «Сказки (Премудрый пискарь и другие)»

Продолжение

Жил-был Лещ, и был он рыба обстоятельная. Не то чтобы умный — умных в реке не любят, — а именно что благоразумный: такой, который прежде чем плавник шевельнуть, подумает, как бы этим плавником кого не задеть, и не выйдет ли ему за то неприятности.

Отец его, тоже Лещ, помер в ухе. И дед в ухе. И прадед, сказывают, в ухе же, только в постной, монастырской. Оттого-то наш Лещ с самой икринки затвердил себе правило: живи тихо, не высовывайся, и будешь цел.

И жил.

Река, в которой он жил, была устроена, как и всякая река на Руси: наверху щука, пониже окунь, а в самом низу, в иле, — те, об ком и говорить-то неловко, пискари да мелочь, которая дрожит и за дрожание свое почитает себя благополучной. Щука была особа чиновная. Она не то чтобы ела — она блюла порядок. А что при блюдении порядка ей иной раз в рот что попадало, так это уж, извините, издержки должности. Без издержек никакой порядок не стоит.

Лещ щуку уважал. Горячо, искренне, до самозабвения. Встретит, бывало, — и сейчас бочком, бочком, и хвостиком вильнет почтительно: вы, дескать, Щука Щуковна, наше солнышко, наша заступница, без вас бы нам, лещам, и воды не видать. А про себя думал: только бы не съела. Только бы мимо. И думал это с таким умилением, что со стороны и впрямь выходило похоже на любовь.

Перезнакомился он со всеми. С ершами — потому что ерши колючи и могут пожаловаться. С налимом — потому что налим себе на уме и неизвестно, что донесет. С лягушкой — потому что лягушка хоть и дура, а горласта, а горластых надо держать в приятелях. Всем он поддакивал. Карась заведет, что надо бы жить по правде, — Лещ кивает: ах, по правде, как это верно, как благородно. Окунь рыкнет, что правда — крамола и за нее хвост оторвут, — Лещ и тут кивает: ах, конечно, крамола, и как я сам не додумался.

И так он всем кивал, что к старости шея у него от кивания сделалась гибкая-прегибкая, а в голове — ровно ничего. Пусто. Чисто. Как в выметенной горнице, откуда и мебель вынесли, чтоб не пылилась.

Однажды собрался в реке собор. Щука объявила: отныне всякая рыба должна чувствовать благонадежность, а кто не чувствует — тот и неблагонадежен, и подлежит. Чему подлежит — не договорили, да и так ясно. Рыбы всполошились. Карась было заикнулся: а в чем, мол, благонадежность-то состоит? Карася тут же и не стало. То есть он просто куда-то уплыл, очень поспешно, навсегда.

А Лещ — Лещ вышел вперед. И сказал речь.

— Рыбы! — сказал он, и голос его дрожал от благоразумия. — К чему нам сомневаться? Сомнение есть первый шаг в уху. Доверимся Щуке! Щука знает. Щука видит дальше нашего, ибо глаза у ней выпуклые и устроены для высшего обзора. А мы — что мы? Мы малы, мы илисты, наше дело — радоваться, что нас пока не.

Речь имела успех необычайный. Щука прослезилась (у щук, оказывается, и это бывает) и назначила Леща старшим по илу. Должность пустая, без жалованья, зато почетная: Лещ теперь имел право первым кивать, когда щука проплывала мимо, и другие кивали уже после него, глядя, как кивает он.

И вот тут бы сказке и кончиться благополучно, по-лещиному. Да только жизнь, читатель, устроена не по-лещиному. Жизнь устроена глупо, грубо и безо всякого благоразумия.

Пришел невод.

Простой мужицкий невод, которому решительно все равно — благонадежен ты или нет, кивал ты или не кивал, старший ты по илу или последняя плотвичка. Невод тащит всех. В том и ужас его, в том и, если угодно, высшая справедливость: перед неводом щука и лещ равны, и даже пискарь премудрый, всю жизнь дрожавший в норе, — и тот, выходит, дрожал напрасно, ибо ячея на него нашлась.

Бился Лещ в неводе и думал — в первый, может, раз в жизни думал по-настоящему. «Кому я кивал? — думал он. — Кого боялся? Щуку? А где теперь щука?» А щука билась тут же, рядом, выпучив свои высшие глаза, и была в неводе ничуть не почетнее прочих, а пожалуй, что и жирнее, оттого мужик ее первой и выбрал.

Сварили Леща. В ухе, как деда и прадеда. И говорят, что был он на вкус пресный — ни рыба ни мясо, как и при жизни. Потому что рыба, которая весь век боялась иметь вкус, и на столе вкуса не имеет.

А пискари в реке и доныне рассказывают про него детям: вот, мол, был Лещ благоразумный, жил тихо, никого не трогал. И детки слушают, и дрожат, и думают, что это они так спасаются. Бедные детки.

Новости 17 нояб. 13:08

Сестра сожгла большую часть писем Джейн Остин: что уцелело и что думают исследователи

Сестра сожгла большую часть писем Джейн Остин: что уцелело и что думают исследователи

Джейн Остин умерла в июле 1817 года в Винчестере, ей было сорок один. Ее романы к тому времени уже вышли, но без имени на обложке. «Гордость и предубеждение» значилась как написанная «автором „Разума и чувства“». Читающая публика догадывалась, кто стоит за псевдонимом, но официального признания пришлось ждать дольше, чем хотелось бы.

Что осталось от ее переписки? Немного, и это болезненная тема. Старшая сестра Кассандра, самый близкий человек Джейн, после ее смерти уничтожила значительную часть писем. Сохранилось около 160, и большинство адресовано самой Кассандре.

Почему она так поступила? Исследователи расходятся. Одни считают, что Кассандра хотела защитить приватность семьи и доброе имя родных. Другие полагают, что некоторые фрагменты она сочла слишком личными или резкими для чужих глаз. Прямых свидетельств о мотивах почти не осталось. Это, честно говоря, главная загадка.

Уцелевшие письма интересны не столько новостями, сколько интонацией. В письме января 1813 года, где Остин обсуждает свой роман, есть фраза, которую цитируют до сих пор. В переводе она звучит примерно так: «Три-четыре семьи в деревенском приходе — вот что нужно, чтобы писать роман». Неплохая рабочая философия: никаких гигантских полотен, только люди, которых видишь каждый день.

Письма полны иронии. Соседи, визиты, неудачные ужины, балы, скучные родственники. Остин писала о мелочах так, что мелочи становились смешными. Именно поэтому ее проза до сих пор кажется живой. Письма словно показывают кухню, где готовились романы.

Потеря ощутимая, спорить тут не о чем. Но то, что сохранилось, помогает понять, как работала писательница, которая из нескольких гостиных сделала целую вселенную. Дом в Чотоне, где Остин жила и писала в последние годы, по-прежнему принимает посетителей, а исследователи продолжают искать и сверять каждый уцелевший фрагмент.

Совет 17 нояб. 12:38

Ваши личные штампы: составьте список и ловите их при вычитке

Ваши личные штампы: составьте список и ловите их при вычитке

У каждого автора есть привычные слова: «вдруг», «как будто», «почему-то», «буквально», «в этот момент». Они проникают в текст незаметно, потому что рука пишет их сама. Читатель же замечает их сразу, и через десять страниц начинает слышать одного и того же рассказчика, который то и дело «вдруг» что-то понимает.

Способ поймать штампы простой. Выгрузите главу в файл, посчитайте частотность слов (в любом редакторе это есть), выпишите десять слов, которые повторяются чаще остальных. Не все они плохие, но каждое нужно проверить.

Личный штамп не ошибка, а отпечаток пальца. Он вырабатывается годами, и автор его почти не видит, как не слышит собственного акцента. Пока текст лежит в ящике стола, штампы живут спокойно. Как только рукопись читают другие люди, они начинают торчать, как гвозди из доски.

Составьте личный словарь. Возьмите одну главу объемом три-четыре тысячи слов и прочитайте ее дважды: сначала глазами, потом с карандашом. Подчеркивайте все, что повторяется: слова-связки, усилители, одинаковые начала предложений. Затем сравните с другой главой. Если «вдруг» стоит в обеих, это уже не случайность, а привычка, и она живет в вашей руке, а не в сюжете.

Дальше разбираем каждый случай. «Вдруг» почти всегда можно выбросить: событие и так неожиданно, если оно показано. «Как будто» полезно, но только один раз на сцену, иначе сравнения превращаются в морфин для текста (звучит резко, но проверено). «Почему-то» означает, что вы не знаете причины. Тогда пора ее придумать или честно признать, что герой сам не понимает, что происходит.

Не устраивайте охоту на ведьм. Цель не в стерильном тексте. Иногда штамп становится голосом, и без него рассказчик делается безликим. Вопрос один: это выбор или привычка? Если выбор, оставьте. Если привычка, замените конкретным глаголом или просто уберите.

Заведите файл со списком своих штампов и держите его рядом при каждой правке. Через пару книг список станет короче, а вы начнете ловить штампы прямо в черновике, пока они не успели прижиться.

Статья 17 нояб. 12:08

Личный бренд писателя: впервые без розовых очков — что работает, а что отнимает время

Личный бренд писателя: впервые без розовых очков — что работает, а что отнимает время

Книга вышла, а читателей нет. Знакомо? Автор полгода сидел над рукописью, переписывал третью главу в четвёртый раз — и вот итог: двенадцать лайков, из них семь от родственников. Обидно. Причём текст может быть вполне достойным; дело не в нём.

Дело в том, что читатель покупает не только книгу — он покупает автора, точнее, представление о нём, ту невидимую связку «я знаю, чего ждать от этого человека». Это и есть личный бренд. Слово заезженное, согласен (маркетологи затаскали его до дыр), но суть проста: узнаваемость плюс доверие. Всё.

Шаг первый — понять, о чём вы. Не «пишу фэнтези», а «пишу фэнтези про уставших чиновников в мире, где магия облагается налогом». Чувствуете разницу? Первое — ярлык на полке, второе — крючок. Возьмите лист бумаги и ответьте на три вопроса: кому я пишу, что эти люди получат от меня (смех, мурашки, утешение, пользу) и чем я отличаюсь от десятка похожих авторов. Третий ответ обычно даётся тяжелее всего, и это нормально: с него-то работа и начинается.

Шаг второй — голос. Читатель должен узнавать вас по трём строчкам, даже если подпись закрыта ладонью. Для этого нужна последовательность: одна и та же интонация в романе, в постах, в письмах подписчикам. Если в книге вы язвительны и лёгки, а в соцсетях вдруг изображаете сурового мастера слова, получается диссонанс; люди его чувствуют кожей, хотя объяснить, что не так, вряд ли смогут.

Теперь площадка. Не распыляйтесь! Пять аккаунтов, которые ведутся через пень-колоду, проигрывают одному живому. Посмотрите, где обитает ваша аудитория: подростки с young adult — это одно место, читатели деловой нон-фикшн литературы — совсем другое. Выберите одну площадку и держите ритм хотя бы три месяца. Три. Месяца. Не неделю.

Что публиковать? Закулисье. Черновики, вырезанные сцены, споры с редактором, фото рабочего стола (или хаоса на нём — кому как повезло). Людям нравится подглядывать, как рождается текст. Представьте автора детективов, который выкладывает карту вымышленного городка и понемногу дорисовывает улицы: к выходу книги у него уже есть сотня человек, знающих каждый переулок наизусть. Продавать им ничего не нужно, они сами спрашивают: «Ну когда же?»

Отдельно про рассылку. Соцсети — это арендованная земля: алгоритм поменяется, аккаунт заблокируют, и аудитория испарится за один вечер. Электронная почта принадлежит вам. Собрать сто адресов сложнее, чем тысячу подписчиков, зато эти сто действительно откроют письмо. Предложите что-нибудь за подписку — рассказ-приквел, бонусную главу, список книг, на которых вы выросли как автор.

С технической стороны жить сегодня проще, чем десять лет назад. Современные инструменты вроде яписатель помогают набросать идеи для сюжета и персонажей, довести текст до ума и — об этом часто забывают — быстрее выпускать небольшие вещи: рассказы для подписчиков, заметки, анонсы. Но предупреждение одно, и оно важное. Голос должен остаться вашим. ИИ — помощник, а не подмена; пропустите через него всё подряд без правки, и бренд превратится в безликую кашу, которую не отличить от тысячи других.

Отвечайте людям. Каждому, пока их немного. Поблагодарили за отзыв — ответьте; поспорили с вами — поспорьте в ответ, но по-доброму; задали вопрос про героя — расскажите то, чего нет в книге. Читатель, с которым поговорил автор, превращается почти в соавтора: приводит друзей, защищает вас в комментариях, ждёт следующую книгу, как письма с фронта... нет, пожалуй, всё же проще: как хорошего знакомого.

Теперь про ловушки, их три. Первая — ждать идеала: пост должен быть «достойным», и он не выходит месяцами. Выпускайте живое, а не безупречное. Вторая — бесконечное «купите, купите, купите». Работает простое правило: четыре интересных или полезных публикации на одну продающую. Третья — сравнение с чужими цифрами. У соседа десять тысяч подписчиков? Прекрасно. Только вот сколько из них дочитали хоть одну его книгу — кто считал.

Хватит теории.

Вот план на тридцать дней, самый скромный. Неделя первая: позиционирование, три ответа на листе бумаги, одна фраза о себе. Неделя вторая: оформление профиля, нормальное фото, блок «об авторе» в два-три предложения без пафоса. Неделя третья: десять публикаций — закулисье, цитаты, вопросы к читателям. Неделя четвёртая: запуск рассылки с маленьким подарком за подписку. Затем — повторять и смотреть, что откликается, а что проходит мимо.

Личный бренд не вырастает за ночь, и тот, кто обещает обратное, продаёт вам что-то другое. Зато он копится, как проценты на вкладе: каждый пост, каждый ответ, каждая рассылка добавляет по капле доверия. Начните сегодня — с чистого листа и трёх честных вопросов к себе. А если хочется набрать скорость, загляните на yapisatel.ru: там можно и книгу довести до ума, и идеи для новых историй собрать в одном месте. Остальное — за вами.

Нечего почитать? Создай свою книгу и почитай её! Как делаю я.

Создать книгу
1x

"Писать — значит думать. Хорошо писать — значит ясно думать." — Айзек Азимов