Двести двадцать два года. Дата не круглая, прямо скажем, не повод для салюта. Но у Натаниэля Готорна и без круглых дат хватает поводов для разговора — например, тот факт, что его прадед отправил на виселицу восемь женщин.
Да, именно так. Джон Хаторн — судья на процессах салемских ведьм 1692 года — не просто участвовал в этом позорище, а был одним из самых рьяных обвинителей. Единственным из судей, кто ни разу публично не раскаялся. Внук с этим жить не смог. Повзрослев, писатель добавил в фамилию букву «w» — Hathorne превратился в Hawthorne — чтобы хоть графически откреститься от предка-вешателя. Не помогло, конечно. Вина въелась в прозу настолько глубоко, что стала главной темой всей его карьеры.
Родился он 4 июля 1804 года в Салеме, штат Массачусетс — том самом городе. Отец, капитан дальнего плавания, умер, когда мальчику было четыре; мать после этого практически заперлась в комнате на долгие годы. Семейная черта, видимо. Потому что сам Натаниэль, окончив колледж, проделал похожий трюк: вернулся домой и на двенадцать лет — не на двенадцать дней, на двенадцать лет! — засел в комнате под крышей, которую сам называл «Owl's Nest», совиное гнездо. Писал. Сжигал написанное. Снова писал.
Что он делал всё это время? Читал, гулял по ночам (днём стеснялся показываться), сочинял рассказы и почти ничего не публиковал под своим именем. Друзья потом шутили, что если бы не женитьба на Софии Пибоди, он так и умер бы затворником в этом гнезде, никому не известным. Женитьба встряхнула. Но ненадолго — деньги закончились быстро, и Готорну пришлось идти на госслужбу, в таможню Салема. Работа скучная, зато стабильная. До тех пор, пока со сменой партии у власти его не уволили — банально, по политическим мотивам, как сейчас сказали бы, «за неблагонадёжность».
Вот тут и начинается самое интересное. Обиженный, безработный, разъярённый — Готорн садится и за считанные месяцы 1849–1850 годов пишет «Алую букву». Не роман мести конкретным чиновникам, нет. Роман о том, как пуританское общество методично уничтожает женщину за грех, который сама община втайне понимает и втайне же совершает. Хестер Принн носит вышитую алую «А» — adultery, прелюбодеяние — на груди, у всех на виду; а настоящий отец её ребёнка, священник Димсдейл, лицемерно молчит и медленно сгнивает изнутри от собственной трусости. Кто здесь настоящий грешник? Вопрос, который в 1850 году звучал как пощёчина. Книгу расхватали за десять дней. Скандал был знатный.
Спустя год — «Дом о семи фронтонах». И снова та же болячка: родовое проклятие, вина предков, которая тянется через поколения и отравляет потомков независимо от их собственных заслуг. Совпадение? Ну бросьте. Готорн просто писал о единственном, что его по-настоящему мучило — о фамильном грехе, который не смывается никакой сменой букв.
При этом человеком он был крайне неоднозначным. Дружба с Германом Мелвиллом — отдельная история, достойная сериала: молодой, взбалмошный Мелвилл влюбился в старшего коллегу почти на грани одержимости, посвятил ему «Моби Дика» с восторженным письмом («О, как я жажду написать что-то, что тронуло бы вас!»), заваливал длинными посланиями. Готорн отвечал сдержанно, вежливо, дистанцированно — а потом и вовсе отдалился. Что это было — неразделённая интеллектуальная страсть, гомоэротический подтекст (об этом спорят до сих пор литературоведы) или просто несовместимость темпераментов — только никто не знает. Мелвилл переживал разрыв тяжело. Готорн, кажется, даже не заметил.
Был ещё эпизод с утопической коммуной Брук-Фарм — экспериментом трансценденталистов, где интеллектуалы решили пахать землю руками и жить общиной, равенством и духовностью. Готорн вступил, продержался около года, разочаровался в физическом труде и в людях одновременно, сбежал — а потом высмеял всё затею в романе «Счастливые грёзы» (The Blithedale Romance). Соседям — Эмерсону, Торо — это, мягко говоря, не польстило.
Политическая карьера тоже вышла кривой. Друг по колледжу Франклин Пирс стал президентом США — Готорн написал ему предвыборную биографию (по сути, пропагандистский текст) и получил за это тёплое место консула в Ливерпуле. Неплохие деньги, приятная должность — вот только Пирс поддерживал рабовладельческий Юг, и это пятно осталось на репутации писателя навсегда. Принципиальности хватило на обличение пуританского лицемерия XVII века; на современную ему политику её как-то не осталось.
Литературно он совершил вещь, которую недооценивают до сих пор: отказался от однозначных моралей. У Готорна почти никогда нет чёткого ответа, кто прав, а кто виноват — только символы, тени, многослойные толкования, которые каждый читатель достраивает сам. Генри Джеймс потому назвёт его первым по-настоящему американским литературным гением — не потому, что лучше писал, а потому, что первым нащупал психологическую неоднозначность как метод. Без этой находки трудно представить ни Фолкнера с его проклятыми родами Юга, ни магический реализм Маркеса с проклятиями, тянущимися через поколения. Тень салемского гнезда дотянулась куда дальше, чем сам автор мог предположить.
Умер он в 1864 году, во сне, в гостинице в Нью-Гэмпшире — во время поездки с тем самым Пирсом, уже бывшим президентом. Тихо, без мучений, без свидетелей рядом. Врач так толком и не установил точную причину.
Ирония в том, что человек, всю жизнь пытавшийся стереть след своего предка-палача, сам оставил след куда более долгий и куда более значимый. Джона Хаторна помнят как пятно в истории юриспруденции. Натаниэля Готорна — как писателя, который превратил фамильный стыд в литературу, способную пережить три века. Не самый плохой итог для человека, начинавшего с попытки просто спрятаться в комнате под крышей.
Загрузка комментариев...