Тёмная романтика

Ночь в Мышкине приходит с реки.

Сначала гаснет тот берег — угличский, дальний, где огни рассыпаны редко, будто кто-то уронил горсть спичек и поленился собирать. Потом синеет вода. Потом синеет все разом: изразцы на старом купеческом доме по Никольской, покосившийся забор бабы Клавы, водоразборная колонка, из которой днем вечно течет тонкая струйка, а ночью — молчок, точно и она задремала стоя, как лошадь.

Тимоше не спалось.

Бабушка ушла на боковую еще в десятом часу, накрыла его лоскутным одеялом (тем самым, где вшит кусок отцовской тельняшки — синяя полоса среди цветных ситцевых квадратов), поцеловала в макушку и сказала, как всегда: «Спи, речной ты мой». А он не спал. Лежал на спине, считал тени от рябины на потолке и слушал, как в стене — где-то за обоями, у самого пола — кто-то возится. Скребет. Шуршит. И, кажется, вздыхает.

Мыши.

В Мышкине их не боятся — обижаются, если кто чужой скривится. Целый музей им отгрохали, и герб с мышью, и праздники. Дед покойный говорил: город потому и стоит, что мышка когда-то князя разбудила, когда к нему змея ползла. Разбудила — и спасла. С тех пор здесь мышь — не вредитель, а вроде как сторож. Ночной. Из-под пола.

Вот и сейчас — скребся кто-то.

А потом скребся уже не в стене, а прямо возле кровати.

Тимоша свесил голову — и обмер. Не от страха; от удивления, которое холодком прошло по загривку, будто кто дунул за воротник. На половице сидела мышь. Обычная, серая, с ушами тонкими, как береста на просвет. Но на ней был жилет. Крохотный, из красного сукна, с двумя пуговками — и одна болталась на нитке, готовая вот-вот отвалиться. А через плечо у мыши висела сумка. Не пластиковая какая — холщовая, с завязкой, набитая до отказа.

— Ну наконец-то, — сказала мышь голосом сухим и деловитым, как у бабы Клавы, когда та выдает молоко. — Не спишь. Отлично. Значит, ты нам и нужен.

Тимоша молчал. Что тут скажешь. Мышь вздохнула — устало, как вздыхают, когда в сотый раз объясняют очевидное.

— Меня зовут Смотритель. Полное имя длинное, ты все равно не выговоришь, там сыр, луна и три поколения по материнской линии. Смотритель — и хватит. Я слежу за снами. За всеми снами Мышкина.

— За снами? — прошелестел Тимоша.

— За снами. — Мышь поправила сумку. — Думаешь, они сами приходят? Ага. Их разносить надо. Каждую ночь. По домам, по подушкам, по каждому храпящему носу. Вон, слышишь, дядя Гена на Нагорной? Ему сейчас про рыбалку положено, судак на три кило. А получит фигу без масла, если я не потороплюсь.

Тимоша сел. Одеяло сползло, но ему было не до холода.

— А почему фигу?

И Смотритель рассказал.

Сны — они не из воздуха. Сны пекутся из лунного света. Луна над Волгой — она ведь как большая головка сыра, круглая, желтоватая, ноздреватая; если приглядеться, там и дырочки видно. Каждую ночь мыши-смотрители поднимаются на колокольню Успенского собора, туда, где старые часы, и точат от лунного края крохотные крошки. Крошка сыра — один сон. Кому — про море, кому — про мамины пироги, кому — про то, чего наяву и не бывает: про летать.

А крошки хранят в часах. В самом механизме, среди шестерен. Часы идут — крошки медленно зреют, наливаются, становятся из горьких — сладкими. Так уж заведено сто лет.

— Только вот, — Смотритель понурился, и второе ушко у него дрогнуло, — часы встали. Третью ночь стоят. Заводил их всегда Пал Палыч, часовщик, у него мастерская была на Угличской, в подвальчике, где вывеска с будильником. Он один умел. А Пал Палыча... — мышь запнулась, — весной не стало. Ключ где-то есть, а рук нет. Мы, мыши, ключ-то повернуть — силенок не хватает. Втроем налегали. Куда там.

В доме было тихо. Тикали ходики на кухне — и то с запинкой, будто и они прихворнули.

— И теперь сны кончаются, — тихо докончил Смотритель. — Старые крошки прокисли. Свежих не наточить — их же в часах держать надо, а часы стоят. Еще ночь-две — и весь город будет спать пусто. Черно. Без снов. А человек без снов, знаешь... — он посмотрел на Тимошу серьезно, — черствеет. Как хлеб на подоконнике.

Тимоша подумал про отца.

Отец водил баржу — большую, ржавую, груженую то песком, то лесом — по Волге, от Рыбинска и ниже, и дома бывал редко. Тимоша видел его только во снах. Каждую почти ночь: как отец стоит у штурвала, оборачивается, машет рукой — иди, мол, сюда, речной ты мой, — и Тимоша шел по палубе, теплой от солнца. А три ночи назад отец сниться перестал. Просто чернота. Тимоша думал — сам виноват, разлюбил, забыл. А оно вон что.

— Я помогу, — сказал он. — У меня руки есть. Веди.

Смотритель усмехнулся — насколько мышь вообще умеет усмехаться — и повел.

Они вышли в переулок. Босиком по холодным доскам крыльца, потом по траве, мокрой и седой от росы, — и Тимоша не удивился, что стал маленьким; он и не заметил, когда. Просто мир вырос. Забор поднялся в небо частоколом, лужа сделалась озером, а фонарь на углу Никольской горел где-то высоко, как вторая луна, только желтая и близорукая.

Шли долго. Или недолго — кто в такую ночь считает. Мимо музея Мыши, где за стеклом дремали тысячи мышей — плюшевых, деревянных, глиняных, — и все они, Тимоша готов был поклясться, чуть шевельнулись, провожая их взглядом. Мимо спящих домиков. Мимо Волги, которая лежала внизу огромная, черная, дышала туманом и несла в себе перевернутую луну, качала ее на волне — баюкала.

Туман стелился по набережной, как кто-то расстелил холодную простыню да забыл убрать. В тумане плыли огоньки — светлячки, решил Тимоша. А Смотритель сказал:

— Это заблудившиеся сны. Которым не досталось часов. Ищут, к кому прибиться. Не смотри долго, тоскливо станет.

Тимоша отвел глаза.

К собору поднялись по крутой тропке. Колокольня стояла в звездах — белая, тихая, и часы на ней темнели циферблатом, как закрытый глаз. Стрелки замерли на без пяти двенадцать. Три ночи как замерли.

Внутрь пробрались мышиной норой — щелью под порогом. Полезли наверх. Лестница винтом, ступени в палец толщиной для мыши, для маленького Тимоши — целые уступы. Он лез, и сердце в груди билось часто-часто, будто там колотилась не кровь, а маленький второй он.

Наверху, в круглой каморке под самым колоколом, стояли часы.

Огромные. Изнутри — целый город из шестерен, медных, потемневших, покрытых пылью и паутиной. И среди шестерен — Тимоша ахнул — светились крошки. Малюсенькие, золотистые, как икринки света. Сны. Их было мало. Совсем мало. И они гасли — одна за другой, тихо, без звука, будто кто задувал свечки на другом конце огромного торта.

— Скорее, — выдохнул Смотритель. — Вон ключ.

Ключ висел на гвозде — большой, кованый, с бородкой в завитушках. Пал Палыч оставил. Знал, видно, что уходит, — повесил на самое видное место. Для того, у кого руки будут.

Тимоша снял ключ. Тяжелый — еле удержал. Вставил в отверстие на боку часов — оно подошло, как влитое, звякнуло. И стал поворачивать.

Не шло.

Он налег. Уперся ногами. Ключ не шел — пружина внутри века копила усталость, заржавела, закаменела. Тимоша тянул. По лбу катился пот. В глазах защипало — то ли от натуги, то ли оттого, что вспомнил отца, машущего рукой, и подумал: если не проверну — не увижу больше, никогда, даже во сне.

— Не могу, — прохрипел он.

— Можешь, — сказал Смотритель тихо. — Не один тянешь.

И тут они пришли.

Мыши. Из всех щелей, из всех нор, со всего Мышкина. Серые, бурые, старые и мышата с горошину. Полезли по часам, повисли на ключе гроздьями, вцепились лапками. И плюшевые из музея приковыляли — Тимоша не поверил глазам, — деревянные, глиняные, все. Навалились. Разом.

— И-и-и — раз! — пискнул Смотритель.

Ключ дрогнул.

— Еще — раз!

Пошел. Со скрипом, со стоном столетним — но пошел. Тимоша тянул, мыши тянули, и где-то внутри лопнула ржавчина, хрустнула, рассыпалась, и пружина ожила, потянула сама, подхватила.

Часы вздохнули.

И пошли.

Тик. Так. Тик. Так — сначала неуверенно, будто вспоминая, потом ровно, потом уверенно, во весь свой медный голос. Шестеренки завертелись. Стрелка сдвинулась с без пяти. И крошки — золотые крошки снов — вспыхнули разом, все, ярко, налились, потяжелели, стали из горьких — сладкими; их сделалось много, они посыпались, поплыли, потекли из часов ручейком света вниз, по колокольне, по тропке, по всему спящему городу — к подушкам, к носам, к дяде Гене на Нагорную (судак, три кило, все честь по чести).

Бом.

Пробило полночь. Наконец-то — полночь, третьи сутки как заждавшаяся.

— Спасибо, речной, — сказал Смотритель и снял бы шляпу, будь она у него. — Теперь ступай. Тебя своя крошка ждет. Самая сладкая. Я приберег.

Тимоша хотел спросить — какая? — но уже плыл. Уже большел обратно, уже туман нес его домой над Волгой, мимо музея, мимо колонки, и он не помнил, как оказался в кровати, под лоскутным одеялом, где вшит кусок отцовской тельняшки — синяя полоса среди ситца.

И приснился отец.

Стоял у штурвала. Обернулся. Махнул рукой — иди сюда, речной ты мой. И баржа была теплая от солнца, и Волга блестела, и отец сказал: «Скоро вернусь. К осени. Держись, сынок».

Утром бабушка нашла на подоконнике крошку сыра. Маленькую, золотистую. И красную пуговку рядом — от жилета.

— Это откуда? — удивилась она.

— Мыши, — сказал Тимоша и улыбнулся. — Сторожа.

А часы на колокольне Успенского собора с тех пор не стоят. Идут. Тикают над Волгой, над туманом, над всем спящим Мышкином — и точат, точат от лунного края крохотные крошки, из которых каждому по ночам достается сон.

Кому — про рыбалку.

Кому — про летать.

А кому — про то, что все, кто ушел далеко, обязательно возвращаются. К осени. Держись.

Спи.

Воск — самый терпеливый материал на свете. Он помнит форму, что ему придали, и держит ее десятилетиями; но стоит поднять температуру на пару градусов выше нужного — и лицо поплывет. Щека сползет. Улыбка стечет к подбородку, как свеча.

Родион знал про воск все. Он был хранителем паноптикума — музея восковых фигур на ялтинской набережной — и за двенадцать лет привык к своим постояльцам, как привыкают к соседям по коммуналке.

Он их даже любил. По-своему. У каждого из тридцати восьми была своя причуда: у «Екатерины» подтекала корона, «Гагарин» рассыхался на левом виске, а хуже всех вел себя «Кабинет злодеев» — дальний зал, где под красными лампами стояли те, кем пугают детей. Родион держал в кармане маленький дорожный фен: чуть что — подсушить, подправить, разгладить восковую скулу. Жару он ненавидел всей душой, а работать приходилось в вечном страхе перед ней.

Ялта осенью пустела. Сезон схлынул, набережная Ленина стояла голая, ветер гонял по ней обертки, кипарисы качались черными свечами, и с моря тянуло йодом и штормом. Родион любил это время. Возьмешь стаканчик массандровского портвейна — один, не больше, — кулек жареной барабульки, сядешь у окна, за которым фонари канатной дороги ползут вверх, к Дарсану, и хорошо.

В ту ночь он делал обход. Как всегда, с приемничком-транзистором в кармане — тот тихо, сквозь помехи, ловил что-то из старого:

«Под небом голубым
Есть город золотой
С прозрачными воротами
И яркою звездой...»

Родион шел по залам, считая своих. Пятая, десятая, двадцатая фигура. Все на местах, все смотрят стеклянными глазами в никуда. Он дошел до «Кабинета злодеев» — и остановился.

Пьедестал был пуст.

Тот, что в углу. «Джентльмен из Уайтчепела» — так значилось на табличке; фигура в цилиндре, в черном плаще на алой подкладке, с саквояжем и с тем самым инструментом в руке, от которого содрогалась вся Европа больше века назад. Родион делал его сам. И вот — пустой постамент, только вмятины от каблуков в мягком линолеуме.

Табличка валялась на полу.

Родион нахмурился. Уборщица переставила? Ночью? Он присел, тронул линолеум — и отдернул руку. Мокро. По полу, от пустого постамента в глубину зала, тянулась цепочка следов. Влажных. Свежих. Кто-то прошел здесь минуту назад — с улицы, с дождя.

А скальпель — тот бутафорский, восковой, что он вложил фигуре в руку, — исчез.

— Эй, — сказал Родион в темноту. Голос сел. — Кто тут?

Тишина. Только транзистор в кармане тянул:

«А в городе том сад,
Все травы да цветы...»

И вот тогда, за спиной, он услышал, как воск скрипнул. Тихий, вязкий звук — так скрипит нагретая фигура, когда меняет позу. Так скрипит то, что стоять не должно.

Родион не обернулся сразу. Он смотрел прямо перед собой, в темное окно, за которым качались фонари канатки и блестело черное море. И в стекле, в отражении, за его плечом медленно вырастал силуэт. Цилиндр. Плащ. И тонкий блеск в опущенной руке.

Фен был бесполезен. Против жары фен помогает. Против холода, что шел от фигуры за спиной, — нет.

«...Тебя там встретит огнегривый лев», —

пропел приемник и захлебнулся помехами.

Родион очень медленно начал поворачиваться.

За окном, над пустой набережной, кричала одинокая чайка. И больше во всей Ялте в тот час не спал никто.

У каждого инструмента есть голос, и голос этот врет. Глеб знал: рояль — самый честный лжец на свете. Он улыбается тебе всеми восемьюдесятью восемью клавишами, а внутри у него сто тысяч фунтов напряжения, стальные струны на разрыв, и стоит одному колку дрогнуть — и все поедет, поплывет, и мажорная терция оскалится фальшью.

Настройщик из Глеба был от бога. Двадцать лет он ходил по нижегородским домам со своим потертым саквояжем: камертон на четыреста сорок герц, ключ, клинья, полоски войлока. Слух у него был абсолютный и злой — он слышал биения обертонов там, где обычный человек слышал музыку. Кофе не признавал — от него, говорил, в ушах звенит; пил крепкий чай да закусывал пирожками с капустой, которые брал у бабушек под стенами кремля.

Жил Глеб на Ильинке, работал по всему городу. Больше всего любил Верхневолжскую набережную — те барские дома над откосом, где за высокими окнами доживали свой век старые «Беккеры» и «Оффенбахеры», где виден весь разлив Волги, а осенью откосы горят рыжим, и Чкаловская лестница спускается к самой воде тремя сотнями ступеней.

Заказ пришел поздно, сообщением. Адрес — на набережной, дом старый. «Настроить рояль, срочно, оплата двойная, приходите к одиннадцати вечера». Глеб не любил ночные вызовы, но двойная оплата есть двойная оплата.

Дверь открыла женщина. Немолодая, в старом халате, лицо белое, будто пудреное. Улыбалась не глазами — одним ртом.

— Проходите, проходите. Он вас ждет.

Кто «он», Глеб уточнять не стал.

Квартира была огромная, темная, заставленная мебелью под чехлами. Пахло пылью и почему-то сладко, тяжело — как в цветочном магазине к вечеру. В гостиной стоял рояль. Старый «Беккер», крышка поднята. Из хрипящего приемника на подоконнике пел Шевчук:

«Что такое осень — это небо,
Плачущее небо под ногами...»

Глеб сел за инструмент. Взял до. Ре. Ми. Все плыло — рояль был расстроен зверски, будто на нем год колотили кулаками. Он полез внутрь, к колкам, — и тут одна клавиша, «фа» малой октавы, западала. Не поднималась.

Он посветил фонариком в механику. И в груди у него что-то опустилось, тяжело и холодно.

Молоточек был обмотан. Волосами. Длинными, светлыми, женскими — они намотались на ось, забили механизм. Глеб осторожно потянул. Волос было много. Слишком.

— Западает, да? — раздалось за спиной. Не женский голос — мужской, тихий, вежливый. — Все время западает. Я уж троих ваших вызывал. Настройщиков. Умелые руки нужны, чуткие. У вас, я вижу, чуткие.

Глеб обернулся. В дверях гостиной стоял человек — обыкновенный, в домашней кофте, с добрым усталым лицом. За ним, в прихожей, женщина запирала входную дверь. Один поворот. Второй. Третий.

На стене у входа Глеб только теперь заметил вырезку из газеты, пришпиленную кнопкой. «Разыскивается. Ушел на вызов и не вернулся». С фотографии смотрел человек с саквояжем. Настройщик.

— Тесно ему там, инструменту, — ласково сказал хозяин, подходя. — Все чего-то не хватает для полного звука. Волоса, струнки живой. Вы уж помогите, а? Вы последний. Как раз до полного строя.

Приемник хрипел:

«Осень. В небе жгут корабли.
Осень. Мне бы прочь от земли...»

Камертон выпал из руки Глеба и зазвенел на паркете — чисто, на четыреста сорок герц. Единственная честная нота во всей квартире.

Глеб рванулся к двери — но женщина стояла спиной к замку, раскинув руки, и улыбалась все тем же ртом. Хозяин был уже совсем близко. От него пахло тем самым, сладким, цветочным.

— Не бойтесь, — прошептал он. — Я аккуратно. Только один волосок. Потом еще один. И будет полный строй.

А дверь была заперта на три оборота.

Мертвые не врут. Это единственное, что когда-то примирило Казимира с его ремеслом: живые юлят и выкручиваются, а покойник лежит честно и уже никуда от тебя не денется.

Двадцать шесть лет он был смотрителем старого кладбища на окраине Витебска — того, что сползает по склону к самой Двине, где кресты кованые, а склепы помнят еще купцов да ксендзов. Казимир знал здесь каждый камень. У него была толстая тетрадь в клеенчатой обложке, куда он вписывал всех — кто, когда, в каком ряду. Память у него была цепкая, кладбищенская.

Город внизу жил своей жизнью. По вечерам с Успенской горы било колоколом, на набережной играли что-то у памятника, туристы фотографировали дом Шагала, в июле гремел «Славянский базар». А наверху, у Казимира, стояла тишина. Он любил ее. Пил холодный узвар из термоса, закусывал вчерашними драниками — теплых не признавал, говорил, холодные честнее, — и слушал реку.

Двина по ночам дышала туманом. Он полз по склону, ложился на плиты, как мокрая простыня, и в этом тумане все казалось живым.

Про черную машину Казимир заметил не сразу.

Она приезжала по ночам — старая «Волга», темная, с погашенными фарами. Скатывалась к воротам накатом, тихо, чтоб не будить. Из нее выходил человек. Немолодой, аккуратный, в плаще, с лицом обыкновенным и приличным — такому доверишь и ребенка, и кошелек. Он шел к дальнему ряду, где лежали женщины. И у каждой могилы задерживался.

Казимир сначала думал — вдовец. Мало ли, ходит к жене, к сестрам. Пока не пригляделся к именам.

Ряд у липы. Восемь могил. Все — женщины. Все — за один и тот же год, тот страшный, когда по Полоцкому шоссе находили их одну за другой, в лесополосе, с чулком или платком на шее. Тогда взяли какого-то бедолагу, судили, и вроде даже расстреляли — не того, как потом шептались. А ряд у липы все пополнялся.

И вот теперь кто-то ходил к ним. К каждой. И на каждый крест повязывал платок — шелковый, женский, аккуратным узлом.

В ту ночь туман был особенно густой. Человек стоял у крайней могилы и тихо, себе под нос, напевал — и голос его плыл над плитами:

«Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой,
И я буду с тобой...»

Казимир стоял за склепом, боясь дышать. В руке — фонарь, который он забыл погасить. И в самый неподходящий миг луч дрогнул и мазнул по кованому кресту.

Человек замолчал.

Медленно, очень медленно повернул голову. Туман стекал с его плеч. Лицо было по-прежнему доброе, приличное. И это было самое страшное.

— Смотритель, — сказал он ласково, будто старому знакомому. — А я все думал, кто мне тут свечки поправляет. Хороший ты, видать, человек. Заботливый. — Он шагнул из-за липы, разматывая с очередного креста платок. Наматывая его на кулаки. — Иди сюда, поговорим. Я ведь их всех помню. Всех навещаю. Тесно им там, в один-то ряд. А место у липы еще есть.

Казимир попятился. Тетрадь выпала из рук, шлепнулась в мокрую траву.

Он бросился было к воротам — но ноги вязли, как во сне, а человек шел следом, все так же неторопливо, и платок в его руках шелестел, будто живой.

— Не беги, — почти жалобно позвал тот. — Я аккуратно. Я всегда аккуратно.

Туман сомкнулся.

Внизу, у реки, спал Витебск, и колокол на Успенской горе молчал до утра. А наутро смотритель на работу не вышел. И в дальнем ряду, у старой липы, кто-то заметил свежий холмик, которого вчера еще не было.

Колесо было живым. Тимофей знал это наверняка — так знают только те, кто провел рядом с машиной столько лет, что машина успела выучить тебя наизусть, все привычки, все шаги.

Двадцать четыре кабинки. По ночам, когда парк пустел, он нумеровал их про себя, как пастух — овец: первая скрипит на подъеме, седьмая просела, семнадцатая пахнет ржавчиной и почему-то ванилью. Круг — четыре минуты. За смену — сотни кругов. Тимофей их считал. Считать он любил; отец научил его двум вещам — смазывать подшипник и играть в шахматы, а обе эти вещи про то, чтобы считать наперед.

Работал он оператором колеса обозрения в маленьком парке аттракционов на самом краю Битцевского лесопарка — там, где Ясенево упирается в черную стену деревьев, а панельные девятиэтажки светят в лес окнами, как испуганные. Днем — дети, сахарная вата, визг. Ночью — только он, будка, термос с чаем на чабреце, два бутерброда с докторской колбасой и лес. Огромный, старый, дышащий лес, от которого тянуло сыростью и той особой тишиной, что бывает только там, где земля что-то держит в себе.

Осень. Фонари качались. С ипподрома неподалеку доносило запах лошадей.

В будке у Тимофея всегда стояла раскрытая шахматная доска. Отцовская. Он разыгрывал сам с собой этюды, слушал старенький приемник:

«Мое сердце остановилось,
Мое сердце замерло...» —

тянул Александр Васильев, и Тимофею было хорошо. Спокойно.

Человек появился на скамейке около полуночи.

Тимофей не заметил, как он пришел — просто был пустой парк, а потом на скамейке под фонарем сидел мужчина. Немолодой. Опрятный. В сером плаще, кепка, портфель. Лицо доброе, невзрачное — из тех, что забываешь сразу же. Перед ним, прямо на скамейке, стояла шахматная доска.

— Партию? — окликнул он Тимофея. Голос тихий, вежливый. — Скучно одному-то. Я тут собаку выгуливал раньше, в этом лесу. Помер пес. Вот, хожу... поминаю.

Тимофей подошел. Отчего не сыграть.

Играл незнакомец странно — не для победы, а будто заполнял клетки. Двигал фигуру и что-то шептал. Тимофей прислушался.

— ...шестьдесят. Шестьдесят один, — считал тот под нос. — Еще бы три. До полной доски — еще три.

— Чего три? — не понял Тимофей.

Мужчина поднял глаза. И улыбнулся — тепло, по-отечески.

— Клеток, — сказал он. — Знаешь, есть у меня примета. Как заполню все шестьдесят четыре — так и жизнь удалась. Пойдем, сосед, помянем моего Дружка. У меня и стаканчик есть, и место хорошее — там, в овраге, тихо. Как раз под старой ливневкой. Люблю я то место. Многих туда водил.

И тут Тимофей вспомнил.

Он вспомнил, что писали лет двадцать назад — про этот самый лес, про этот овраг, про колодец ливневки, куда. Про человека, который приглашал стариков выпить, помянуть, а потом. Тогда весь район запирал двери. Тогда матери не пускали детей в Битцу. А после все стихло, и Тимофей думал — легенда, страшилка для смены.

Доска была почти полна. Не хватало трех фигур.

— Мне... на колесо, — сказал Тимофей, поднимаясь. Ноги стали чужими. — Смена. Механизм без присмотра нельзя.

— Да брось, — ласково сказал человек и встал тоже. Он оказался неожиданно большим. В одной руке — стакан. В другой — что-то длинное, обмотанное тряпкой. — Одну партию не доиграли. Я не люблю, когда не доигрывают до конца. До полной доски.

Тимофей попятился к будке. Один шаг, второй.

Мужчина шел за ним — не спеша, вперевалку, все с той же доброй улыбкой, и считал:

— Шестьдесят два... Шестьдесят три...

Тимофей рванул к будке, к рубильнику, к телефону, к свету. За спиной скрипела первая кабинка. Приемник в будке все пел:

«Отдышалось немного
И снова пошло...»

Колесо было живым. Только сейчас Тимофей вдруг понял, что и лес — тоже. И что лес голоден.

Тишина в мастерской не бывает пустой. Она набита до отказа — стеклянными глазами, которые не моргают, потому что моргать им нечем; фарфоровыми улыбками, застывшими на полтора столетия; волосами. Настоящими. Человеческими. В хороших старых куклах волосы всегда настоящие — детские, состриженные когда-то с живых, теплых голов.

Лев к этому привык давно.

Он реставрировал антикварных кукол тридцать один год и научился думать о них как о пациентах. Вот трещина по фарфору — «перелом». Вот выпавший глаз — «энуклеация», красивое слово, вычитанное в старом медицинском справочнике. Кофе Лев не пил принципиально: от кофеина дрожат пальцы, а рука реставратора обязана быть ровной и почти мертвой — как у хорошего хирурга, у которого пациент уже не проснется. Пил цикорий, вприкуску с сушками — теми, с маком, что продавались в булочной на углу Английского проспекта.

Мастерская его сидела в полуподвале старого дома на набережной канала Грибоедова, в самой глубине Коломны — того тихого, забытого угла Петербурга, где вода стоит черная и неподвижная, где Никольский собор роняет в нее золото куполов, а за спиной, в двух шагах, дышит Мариинка. По вечерам с Театральной площади доносило обрывки арий. Лев любил этот район за то, что здесь никто никуда не спешит. Даже мертвые.

Окно выходило на канал. На подоконнике — спичечный коробок, в нем десяток запасных глаз: голубые, карие, один серый с трещинкой. Лев перебирал их, как скупец монеты.

Она пришла в четверг, под самое закрытие. Старуха. Маленькая, сухая, в пальто с чужого плеча, пахнущая гвоздикой — той аптечной, приторной гвоздикой, от которой у Льва всегда сводило скулы. В руках — коробка из-под обуви, перевязанная бечевкой.

— Клаву мою почините, — сказала она. — Головку разбила. Упала.

В коробке лежала кукла. Старая, немецкая, конца позапрошлого века. Лев взял ее в руки — и что-то в груди дернулось, как рыба на крючке.

Волосы. Темные, с проседью. Он провел пальцем — и понял: это не детские волосы. Взрослые. Седые. А во рту, в приоткрытых фарфоровых губах — зубы. Настоящие. Человеческие. С пломбой.

— Красивая, — выдавил Лев. Профессия научила его не вздрагивать.

— Это моя дочь, — ласково сказала старуха. — А дома еще сыночек и муж. Я их всех сохранила. Вы не думайте, я аккуратно. По кусочку. Что осталось — то в куклах.

На приемнике, забытый, шипел эфир. Сквозь треск пробивался голос — тот самый, ломкий, знакомый каждому:

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней,
Небесный пастух пасет облака.
Город стреляет в ночь дробью огней,
Но ночь сильней, ее власть велика».

Лев засмеялся. Нервно. Так смеются, когда шутка не смешная, но иначе никак.

— Хорошая шутка, — сказал он.

Старуха не улыбнулась.

Она уже стояла у двери. И — щелк — повернула вертушку замка. Тихо. По-хозяйски.

— У вас лицо доброе, — сказала она, доставая из кармана пальто портновский метр, тот желтый, клеенчатый, растянутый от старости. — У моего Феденьки было такое же. Только он давно поистерся. Пора менять головку. А новую-то где взять?

Она пошла к нему — медленно, вперевалку, разматывая метр.

«Тем, кто ложится спать —
Спокойного сна.
Спокойная ночь», —

пел приемник.

Лев попятился. За спиной — стеллаж, сотня кукол, сотня стеклянных глаз. И он вдруг вспомнил про прежнего хозяина мастерской, того самого, что «уехал в Хельсинки и не вернулся». Про то, что на верхней полке, в дальнем углу, всегда сидела одна кукла, которую Лев не делал. Мужская. С добрым лицом. С серым глазом. С трещинкой.

Метр лег ему на лоб. Холодный.

— Пятьдесят семь сантиметров, — удовлетворенно прошептала старуха. — В самый раз.

За окном стояла черная вода канала. И никто, совсем никто, не спешил.