«Ждать и надеяться!» — эти два слова граф Монте-Кристо оставил Максимилиану и Валентине на прощание, а сам взошел на борт своей белопарусной яхты и растворился в лазури, точно сахар в стакане горячей воды. Красиво. Возвышенно. И совершенно непрактично, если разобраться, ибо ждать и надеяться — занятие, на котором, как известно, не наживешь и медного гроша.
Об этом-то и размышлял некий пожилой аббат по имени Бузони, отпирая поутру дверь маленькой антикварной лавочки на набережной одного южного города. Лавочка была новехонькая, вывеска еще пахла краской, а сам аббат — если приглядеться — подозрительно молодо держал спину для человека, схоронившего, по слухам, полмира своих знакомых.
Дело в том, что мстить графу было решительно некому. Данглар разорен и прощен, Фернан застрелился, Вильфор помешался, Кадрусс зарезан — счета сведены, книга закрыта, точка поставлена. И вот тут-то, дорогой читатель, и подстерегает всякого мстителя коварнейший враг, о котором не пишут в романах: скука.
— Гайде, душа моя, — сказал он однажды поутру, глядя в окно на золотое море, — я, кажется, начинаю понимать несчастного Данглара.
— Ты хочешь спекулировать облигациями? — ужаснулась прекрасная гречанка.
— Нет. Я хочу заняться делом, в котором есть азарт, но нет крови. И я, представь, придумал.
Так родилась лавка. Аббат Бузони — ибо под этим смиренным именем графу торговалось привольнее всего — скупал старье у разорившихся аристократов и продавал его разбогатевшим лавочникам, причем с обоих брал ровно столько, сколько позволяла их совесть, а совести у обеих сторон было, прямо скажем, негусто.
В то утро, о котором идет речь, колокольчик над дверью звякнул, и вошел посетитель — толстенький, потный, в новом сюртуке, который сидел на нем, как седло на корове.
— Мне сказали, — пропыхтел он, — что у вас можно приобрести вещь с историей. Понимаете? Мне не нужна просто ваза. Мне нужна ваза, у которой была судьба. Чтобы можно было гостям рассказать.
Аббат сложил ладони и посмотрел на гостя поверх синих очков — тех самых, за которыми когда-то прятался взгляд, от которого бледнели прокуроры.
— У меня, сударь, всякая вещь с историей. Иные — с такой историей, что вам бы и слушать не поздоровилось. Вот, не угодно ли, — перстень. Простенький. А между тем его владелец в один прекрасный день бежал из крепости, проплыв под водою целую милю с ядром у ног.
— Быть не может! — ахнул толстяк. — И что же с ним сталось?
— Разбогател сверх всякой меры, — вздохнул аббат, — и, знаете ли, скучал. Ужасно скучал. Богатство, сударь, — товар, у которого есть один изъян: его нельзя перепродать с наценкой. Оно перестает радовать в тот самый час, когда его становится некому завещать со смыслом.
Толстяк ничего не понял, но перстень купил — втридорога, разумеется, — и удалился совершенно счастливый. А граф остался стоять у прилавка, вертя в пальцах монету, которую тот заплатил.
Монета была старая. Марсельская. Из тех, что ходили еще при короле, когда молодой моряк Эдмон Дантес сходил на берег, насвистывая, с невестою в мыслях и целым непрожитым веком впереди.
Стоп.
Граф положил монету на прилавок так осторожно, словно она могла обжечь. В груди у него шевельнулось нечто, чего он не испытывал уже много лет, — не гнев, не торжество, не даже печаль. Просто память. Теплая, глупая, живая память о том, кем он был до того, как стал грозным перстом судьбы.
— Гайде! — крикнул он. — Запирай лавку. Мы обедаем сегодня в городе, как простые люди. И знаешь что? Купим рыбы прямо с лодки, и я сам ее пожарю, и мы не станем никого прощать и никого карать — целый день, слышишь, целый божий день.
— Ты здоров ли, друг мой? — рассмеялась она.
— Впервые за двадцать лет — да. — Он снял синие очки, и глаза его на солнце оказались вовсе не страшными, а усталыми и добрыми. — Один умный человек — а именно я — сказал как-то, что вся мудрость людская заключена в двух словах: ждать и надеяться. Так вот, я был осел. Есть третье слово, и без него первые два ни гроша не стоят. Жить, Гайде. Просто жить. Ждать, надеяться — и покамест ждешь, не забывать пожарить рыбу.
Колокольчик над запертой дверью еще покачивался, звеня, а по набережной уже шли, взявшись за руки, немолодой мужчина и молодая женщина, и никто из встречных не признал бы в этом смеющемся человеке ни грозного графа, ни смиренного аббата, ни того бледного узника с четырнадцатым номером на робе. Просто человек. Наконец-то — просто человек.
А перстень с ядром и крепостью тем временем ехал в кармане толстяка на другой конец города — рассказывать гостям чужую судьбу за десертом. Что ж. Всякая вещь заслуживает второй жизни. Даже, представьте, реликвии.
Загрузка комментариев...