Грасс пах жасмином.
Только вот не жасмином. Жасмин — это ложь, если быть честной. Грасс пах деньгами, которые научились пахнуть цветком. Целая система, весь бизнес — на том, чтобы люди нюхали то, за что не платили бы живыми, если б честно.
Дина Ракитская вышла из аэропорта утром, и её мутило. Не турбулёнция. Просто злость, сидящая в груди, как камень.
Леон Карский.
Даже имя больно. Два слога — и уже ты проиграла; даже если только в голове.
***
Всё просто, если смотреть издалека. Парфюмер она, маленький свой бренд, ручная работа, три года без нормального сна. Он — тоже парфюмер, но с инвесторами, пиарщиком, знакомствами (ну, со всем, что нужно). Год назад на каком-то деловом мероприятии — он что-то спросил про формулу; и она, как дура, рассказала. По доверию? По глупости? Или просто потому что он смотрел в глаза и слушал так, как будто её слова имели значение.
Она рассказала.
Четыре месяца спустя аромат его вышел на рынок. Не копия — он смышлёнее был. Вариация. Такая же база, а верхние ноты другие. Как если б кто-нибудь переделал твою песню в другом ключе и сказал бы: мол, совпадение.
Хит. Его физиономия — Vogue, обложка.
А она с долгами. С чувством, что её вывернули наизнанку, и никто этого не заметит.
***
Expo Parfum в Грассе. Февраль. Мимоза уже цветёт — жёлтая, нахальная, и пахнет так резко, что в носу щекочет, хочется сразу чихнуть и рыдать.
Дина приехала не коллекцию показывать. Приехала его найти; вот и всё.
План был. Был, честное слово. Подойти при журналистах, сказать всё, разложить на столе переписку — она всё хранила, каждое сообщение, каждый голосовой, — устроить скандал красиво, публично, при свидетелях.
Но потом она его увидела на террасе отеля.
Он сидел. Бокал перед ним нетронутый. Лоб подпирал рукой. Выглядел так же, как она себя чувствовала — не от турбулёнции, от чего-то внутри.
Она подошла. Просто подошла и сказала:
— Карский.
Он голову поднял. Секунда — и лицо изменилось: сначала насторожённость, потом... потом что-то другое. Облегчение? Она поняла позже. Он был рад. Ей было это не нужно.
— Ракитская. — Тихо, как-то странно тихо. — Думал, не приедешь.
— Думал, или молился?
— Думал, — повторил. И закусил губу.
Она села напротив. Не потому что решила; просто ноги подвели. Предательство собственного тела, когда мозг кричит «стой», а колени не слушаются.
***
Два часа они говорили. Вернее — она говорила, а он сидел и слушал. Как слушают приговор.
Про формулу. Про то, как она доверилась, совсем не думая. Про четыре месяца, когда она не могла даже в парфюмерный магазин зайти; брала в аптеке снотворное. Про деньги — он не знает, что значит потерять деньги, когда инвесторов нет, когда каждый флакон из собственного кармана, из последних сбережений.
Он слушал.
Потом сказал:
— Я знал. Тогда знал. И всё равно.
Не оправдание. Не «ты неправильно поняла» и не «другой контекст». Просто: да, это я.
Дина моргнула. Злость — она её копила, хранила как оружие, готовилась к ней — вдруг потеряла очертания. Не исчезла, просто... стала другой. Размыта. Стала чем-то, что она не хотела (не могла?) называть вслух.
— Зачем? — спросила.
Он бокал поднял. Отпил. Поставил медленно.
— Потому что... твоя формула была гениальна. Да, гениальна. Я двадцать лет в этом бизнесе; уже лет десять я не чувствую запахи по-настоящему. Профессия — убивает чувства. Ноты, аккорды, химия. И ты показала мне эту вещь, и я... — он запнулся.
Пауза.
— Я снова почувствовал. По-настоящему. Как в детстве, когда бабушка варенье варила, и весь дом пах так, что...
Он замолчал. Губы сжал.
— Это не оправдание, — сказал он.
— Нет, — согласилась она. — Не оправдание.
Но голос её дрогнул; хоть чуть-чуть, хоть совсем не заметно.
***
Вечером он в лабораторию её пригласил. Свою; она была здесь, в Грассе, на втором этаже дома старого с ставнями голубыми (одна оторвана; висит криво, как пьяный). Пахло нероли, деревом, чем-то ещё; она не сразу поняла чем.
На столе флаконы. Двадцать, тридцать, чёрт его знает. Без этикеток.
— Попытки, — сказал Леон. — Я пытался. Твою превзойти. Создать своё.
— И?
— Не получилось.
Она взяла флакон. Открыла. На запястье нанесла — на автомате, как она привыкла. Запах разворачивался медленно; тёплый, с горчинкой, как кофе на солнце забытый. Хороший. Но не совсем. Чего-то не хватало; она знала чего, вот только — зачем ему говорить?
— Базовая нота слишком быстро уходит, — сказала она. Черт. Сказала.
Он посмотрел на неё — долго, странно. Глаза карие, или это свет от лампы. Или...
— Покажи, — попросил он.
И она показала. Как? Не знает. Просто руки потянулись к пипеткам, маслам, колбам; тело помнило то, что голова старалась забыть. Он стоял близко — слишком, для чужих людей — и смотрел, как её руки работают.
— Три капли ветивера в сердцевину, — сказала она минут через двадцать. — И сандал; не индийский, австралийский, он мягче, деликатнее.
Он наклонился к её запястью. Вдохнул глубоко.
И застыл.
Рядом. Её кожа и его дыхание в сантиметре; тёплое, рваное, как у того, кто на минуту забыл дышать.
— Дина, — сказал он ей в запястье.
— Нет, — ответила она.
Но руку не отняла.
***
Они стояли так — минуту? пять? секунды? — в тёмной лаборатории; флаконы вокруг, чужие запахи, и между ними всё: кража, предательство, злость, восхищение, и что-то ещё, чему нет слова; хотя парфюмерия — это и есть наука о том, что видеть нельзя.
Он выпрямился. Отступил на шаг.
— Я верну тебе формулу, — сказал. — Завтра, на презентации. При всех. Правду скажу.
— Это твой бренд убьёт.
— Может быть.
— Зачем тогда?
Он улыбнулся криво. Первая улыбка за весь вечер; не радостная, просто честная.
— Потому что я не хочу, чтобы ты на меня смотрела как на вора.
Она на улицу вышла. Грасс ночью тихий, тёплый; мимоза светится жёлтым в фонарях; кот на подоконнике соседнего дома щурится, словно что-то знает про людей.
Дина телефон вытащила. Написала: «Не делай этого завтра. Приходи в отель в девять. Кое-что получше придумаем».
Отправила.
Потом добавила: «И ветивер возьми».
Что именно — получше? Не знала. Совместный аромат, может быть. Или новая война. Или третье что-то, без формулы, без названия.
Но впервые за год ей хотелось это узнать. Узнать, что выйдет из этого всего.
Загрузка комментариев...