Фэнтези

Марвел не спал. Третью ночь подряд — не спал. Лежал на спине, глядел в потолок трактира «Весёлые крикетисты», слушал, как скрипят половицы, и думал о тетрадях. О трёх тетрадях, набитых формулами, которые он прятал под матрасом. Формулы были чужие. Человека, который их написал, больше не существовало.

Хотя — как сказать. Марвел перевернулся на бок. Вот в чём штука: когда человека нельзя увидеть, как узнать, что он умер? Толпа видела кровь. Толпа видела, как на простыне проступают черты — нос, скулы, закрытые глаза. Но Марвел-то знал Гриффина. Гриффин не был из тех, кто просто берёт и умирает.

Он встал. Половицы заскрипели, и он замер — как будто кто-то мог услышать. Кто? Трактир пуст. Служанка ушла в девять. Повар — инвалид из Портсмута, глухой на оба уха — храпел в каморке за кухней так, что стены вибрировали.

Тетради.

Марвел достал их из-под матраса. Три штуки, обыкновенных, в клеёнчатых обложках, какие продают в любой лавке за два пенса. Он открыл первую. Почерк Гриффина — мелкий, яростный, с буквами, наползающими друг на друга, — бежал по страницам как муравьиная дорожка. Формулы. Схемы. Стрелки. Примечания на полях: «Повторить!», «Ошибка в коэффициенте!!», «Попробовать с кошкой».

С кошкой. Марвел вспомнил историю про кошку. Гриффин рассказывал — там, на дороге, когда Марвел ещё не знал, с кем связался, — как сделал невидимой кошку. Она мяукала. Бегала по комнате, невидимая, натыкалась на мебель. Потом сбежала — выскочила в окно и пропала. Навсегда.

Или не навсегда. Может, до сих пор бродит где-то невидимая кошка — старая, облезлая (хотя как облезлая, если невидимая?), ловит обычных мышей. Жуткое, должно быть, зрелище: мышь летит по воздуху, дёргается и исчезает в невидимой пасти.

Марвел захлопнул тетрадь.

— Чёрт, — сказал он вслух.

Он подошёл к окну. Порт-Бёрдок спал; фонарь на углу давал жёлтый круг света, в котором танцевала мошкара. Тишина. Абсолютная, провинциальная, невыносимая тишина.

И тут он услышал шаги.

Не за окном — в коридоре. Лёгкие. Босые. Шлёп-шлёп по доскам.

Марвел перестал дышать. Шаги остановились у его двери.

Секунда. Две. Пять.

Ничего.

Он стоял, вцепившись в подоконник, и чувствовал, как по спине — между лопаток, точно по позвоночнику — ползёт что-то холодное. Не пот. Что-то другое. Предчувствие, может быть. Или просто сквозняк — окно-то открыто.

— Кто здесь? — спросил Марвел.

Тишина.

Он подождал ещё минуту. Потом — на цыпочках, прижимая тетради к груди — подошёл к двери. Приоткрыл. Коридор пуст. Темнота. Из каморки повара доносился храп.

Показалось.

Конечно, показалось. Нервы. Недосып. Три ночи без сна — и не такое привидится.

Марвел вернулся к кровати, сунул тетради обратно под матрас и лёг. Закрыл глаза.

Шаги вернулись.

Теперь — в комнате. Прямо здесь. Мягкие, осторожные, как будто кто-то крался к кровати. Марвел сел рывком — так резко, что хрустнуло в шее.

— Кто?! — Голос вышел хриплый, сорванный.

Никого. Пустая комната: стол, стул, шкаф с треснувшим зеркалом, его собственное лицо в этом зеркале — бледное, с выкаченными глазами, как у варёной рыбы.

А потом зеркало качнулось.

Само. Без ветра, без причины — просто качнулось, как будто кто-то задел шкаф плечом.

Марвел не закричал. Он хотел — рот открылся, лёгкие набрали воздух — но звук не вышел. Застрял где-то в горле, как непрожёванный кусок.

— Гриффин, — прошептал он.

И тут же понял, что это глупо. Гриффин мёртв. Его видели мёртвым — все видели. Кемп видел. Полицейские видели. Тело постепенно стало видимым; его накрыли простынёй и унесли. Это факт. Это не обсуждается.

Но тетради жгли спину через матрас. Три тетради с формулами. Формулами, которые — если верить Гриффину — могли сделать невидимым любого.

Любого.

Марвел встал с кровати (в четвёртый раз за ночь) и зажёг свечу. Комната наполнилась тёплым дрожащим светом. Тени запрыгали по стенам. Всё как обычно: стол, стул, шкаф. Никого.

Он опустился на стул и положил тетради на стол. Открыл вторую. Здесь формул было меньше, зато — записи. Дневниковые, сбивчивые, местами неразборчивые.

«14 марта. Опыт удался наполовину. Левая рука прозрачна до локтя. Правая — без изменений...»

«17 марта. Руки, ноги, торс. Голова пока видима. Выгляжу чудовищно — как голова на блюде...»

«19 марта. Готово. Весь. Абсолютно. Не вижу себя в зеркале. Меня нет».

Меня нет.

Марвел остановился на этой фразе. Перечитал трижды. «Меня нет.» Два слова, а внутри — бездна. Что чувствует человек, который смотрит в зеркало и видит стену?

Он пролистал дальше. Записи становились всё бессвязнее: обрывки мыслей, ругательства, зачёркнутые строки. А потом — на последней странице — фраза, написанная крупно, с таким нажимом, что перо прорвало бумагу:

«ОБРАТНЫЙ ПРОЦЕСС НЕВОЗМОЖЕН».

Вот это Марвел запомнил.

Свеча затрещала. Фитиль обуглился и накренился, огонёк задрожал. Марвел машинально поправил его пальцами — обжёгся, выругался.

И в этот момент третья тетрадь открылась.

Сама.

Страницы перевернулись — будто от сквозняка, но воздух в комнате стоял мёртвый, августовский, густой. Страницы листались — одна, другая, третья — и остановились примерно на середине.

Марвел посмотрел на раскрытую страницу.

Там, поверх формул Гриффина, свежими чернилами — он видел, что они свежие, они блестели при свечном свете — было написано:

«Отдай тетради, Марвел. Я не умер».

Почерк был не Гриффинов.

Марвел встал так резко, что стул опрокинулся. Бросился к двери. Рванул ручку.

Дверь не открывалась. Что-то — кто-то — держало её с другой стороны.

— Сядь, — сказал голос.

Голос шёл отовсюду и ниоткуда. Не Гриффинов — выше, мягче, с лёгким акцентом, которого Марвел не мог определить.

— Сядь, пожалуйста. Я не причиню тебе вреда.

— Кто вы? — Марвел прижался спиной к двери. Ноги не держали; он съехал вниз и сел на пол, как тряпичная кукла. — Кто вы такой?

Пауза. Потом — смешок. Тихий, почти добродушный.

— Меня зовут Эдвард Кемп. Нет, не тот Кемп. Другой. Его двоюродный брат. Я физик, Марвел. И я нашёл записи Гриффина раньше, чем ты думаешь.

— Но... вы же...

— Невидим? Да. Уже шестнадцать дней. Формула работает. Но он ошибался в одном: обратный процесс возможен. Я нашёл способ. Мне нужна третья тетрадь.

Марвел сидел на полу, прижимая тетради к животу, и чувствовал, как холод ползёт от пальцев к локтям.

— Зачем? — спросил Марвел.

— Затем, что я не хочу остаться таким навсегда.

Это было сказано просто. Без пафоса, без угрозы. И Марвел вдруг понял, что верит. Не голосу — интонации. Интонации человека, который устал быть невидимым.

Марвел медленно поднялся. Положил тетради на стол.

— Берите, — сказал он. — Только... оставьте мне первые две. Там рецепты нет. Только записи. Я хочу... — он запнулся. — Я хочу написать книгу.

Тишина. Долгая, как зимняя ночь.

Потом третья тетрадь поднялась со стола — сама, медленно, как во сне — и поплыла к двери. Дверь открылась.

— Спасибо, Марвел, — сказал голос из коридора. — Книгу пиши. Только имена поменяй.

Шаги — лёгкие, босые — прошлёпали по коридору и стихли.

Марвел стоял и смотрел на две оставшиеся тетради. Руки дрожали.

Он сел за стол. Взял перо.

И начал писать.

Новая формация: Послесловие к контакту с океаном Соляриса

Запись бортового журнала. Станция «Солярис». День сто семнадцатый после отлёта Кельвина.

Океан снова начал строить.

Я обнаружил это утром — если здесь вообще можно говорить об утрах. Просто автоматика включила освещение по расписанию, а я — я уже не спал. Я давно не спал так, чтобы это можно было назвать сном. Скорее провалы. Периоды отключения, после которых просыпаешься не отдохнувшим, а просто — другим.

Так вот. Формация.

Она появилась в южном полушарии, в районе, который старые карты обозначали как «зона спорадических мимоидов». Но это не мимоид. Мимоиды подражают внешним объектам — спутникам, зондам, обломкам. Эта структура не подражала ничему, что мы когда-либо отправляли к поверхности.

Она была похожа на город.

Нет. Не так. Она была похожа на идею города. На то, что получится, если кто-то никогда не видел города, но прочёл все описания городов, какие существуют в человеческой литературе, и попытался синтезировать.

Улицы — но они не вели никуда. Здания — но без входов. Площади — но круглые, идеально круглые, с точностью до микрона. Я направил телескоп на максимальное увеличение и смотрел три часа подряд. Всё менялось. Медленно, как ледник, но менялось. Стены росли. Улицы изгибались. Площади пульсировали.

Потом я понял.

Это был не город. Это было зеркало.

Океан строил зеркало.

Вертикальная плоскость. Гладкая. Совершенно гладкая. Она поднялась над поверхностью на триста метров за первые сутки. К концу вторых — на два километра. Структуры, которые я принял за здания, оказались опорами. Рёбрами жёсткости, если пользоваться инженерной терминологией. Океан строил отражающую поверхность диаметром в тысячу двести километров.

Я навёл оптику на плоскость зеркала.

Оно не отражало небо. Не отражало станцию. Не отражало двойное солнце.

Оно отражало комнату.

Обычную комнату. С обоями в мелкий цветочек. С деревянным полом. Со стулом у окна. Я узнал её. Это была комната Хари. Та самая комната, которую Кельвин описывал в своих записях — до конца, подробно, мучительно подробно, как человек, который боится забыть.

Океан прочёл записи Кельвина. Или — он прочёл Кельвина. Прочёл то, что осталось от него на станции: молекулы пота на клавиатуре, отпечатки пальцев на стекле иллюминатора, выдохнутый воздух, впитавшийся в обшивку.

И построил зеркало, в котором отражается не то, что есть, а то, что было.

Я смотрел на комнату. На обои. На стул. На пустое окно — за окном не было ничего, белое пространство, как ненаписанная страница.

А потом в комнате кто-то сел на стул.

Нет. Не кто-то. Фигура. Контур. Силуэт. Без лица — только общая форма: плечи, наклон головы, линия спины. Женский силуэт. Хари.

Или — то, что океан думал о Хари. Не копия. Не фантом, как те, что приходили к нам раньше. А... интерпретация. Попытка понять, чем она была для Кельвина. Почему он так боялся её потерять. Почему уехал, хотя она — вернее, то, что было ею — растворилась в аннигиляторе добровольно.

Зеркало показывало мне комнату, и я понял одну вещь, которую не записал бы ни в один отчёт, потому что у неё нет научной ценности.

Океан не пытался связаться с нами. Все эти годы — мимоиды, симметриады, асимметриады, фантомы — он не пытался установить контакт.

Он пытался понять, что такое потеря.

Он — бессмертный, единый, не знающий разделения на «я» и «другой» — столкнулся с нами и обнаружил, что мы состоим из пустот. Из мест, где раньше были люди, которых больше нет. Из комнат, в которые никто не вернётся. Из имён, которые произносятся, хотя их некому слышать.

И он строил зеркало. Не для нас. Для себя. Чтобы увидеть эту пустоту. Чтобы понять, каково это — когда часть тебя исчезает навсегда.

А ему, вечному и неделимому, понять это невозможно.

Поэтому зеркало росло. И будет расти. Бесконечно. Как вопрос, на который нет ответа.

Красная тетрадь Марвела: Неоконченные записки Человека-невидимки

Марвел не умел толком читать. То есть — умел, конечно, буквы складывать в слова, слова в предложения, но дальше начиналось что-то мутное, как пивная пена в нечистой кружке. Слова были, а смысл — нет. Или наоборот: смысл был, а слов не хватало.

Но тетрадь он всё-таки открыл.

Она лежала у него под матрасом уже третью неделю. Красная, потрёпанная, с загнутыми углами. Пахла чем-то химическим — не то эфиром, не то формалином, — и ещё чем-то неуловимо человеческим. Потом. Страхом. Может быть, отчаянием, хотя Марвел не знал, как пахнет отчаяние.

Первые страницы были исписаны формулами. Марвел перелистнул их равнодушно. Цифры, буквы латинские, стрелочки какие-то. Чепуха. Но потом — потом начался текст.

«Я пишу это на случай, если не смогу завершить эксперимент обратного действия, — стояло там торопливым, прыгающим почерком. — Формула прозрачности оказалась проще, чем я думал. Формула возвращения — сложнее, чем я мог вообразить».

Марвел шевелил губами. Медленно. Каждое слово давалось ему как камень, который нужно перевернуть, чтобы посмотреть — что там, под ним.

«Кожа — это граница. Я понял это слишком поздно. Граница между тобой и миром. Когда она исчезает — исчезает не тело. Исчезает ты сам. Постепенно. Сначала перестаёшь видеть свои руки, потом — чувствовать их. Потом забываешь, какие они были. Какого цвета. Какой формы ногти. Были ли на пальцах мозоли...»

Марвел посмотрел на свои руки. Толстые, красные, с обломанными ногтями. Грязь под ними — вечная, неистребимая. Он вдруг подумал, что никогда не ценил эту грязь.

«Я украл у себя отражение, — продолжалась запись. — Это звучит как метафора, но это буквально. Я больше не существую в зеркалах. Ни в стёклах витрин, ни в лужах на мостовой, ни в чужих глазах — особенно в чужих глазах. Человек существует, пока его видят. Это не философия. Это физиология».

Дальше шли вычёркнутые строки. Много вычёркнутых строк. Марвел подносил тетрадь к свече, щурился, пытался разобрать — но Гриффин черкал основательно, как человек, который не хочет, чтобы вычеркнутое когда-нибудь прочли.

Потом — снова текст:

«Кемп не поймёт. Кемп — учёный. Он увидит в этом задачу. Уравнение, которое нужно решить. Он не поймёт, что уравнение — это я. Что переменные — это мои пальцы, мои веки, мой позвоночник, который ноет по ночам, хотя его не видно. Невидимый позвоночник болит точно так же, как видимый. Может, даже сильнее. Потому что некому пожаловаться».

Марвел закрыл тетрадь.

Он сидел в темноте. Свеча догорала. За окном шёл дождь — мелкий, английский, бесконечный. Где-то лаяла собака. Всё было нормально. Всё было обычно.

Но Марвел впервые в жизни подумал о человеке, которого боялся. Не как о чудовище. Не как о безумце с горящими глазами. А как о человеке с больной спиной, который не мог найти собственные руки в темноте.

Он снова открыл тетрадь. Последняя запись. Самая последняя — буквы крупные, неровные, как будто писал ребёнок. Или как будто рука дрожала.

«Формула обратного превращения существует. Я записал её на странице 47. Но для неё нужно тепло. Не химическое — человеческое. Прикосновение. Мне нужно, чтобы кто-то дотронулся до меня, зная, что я здесь. Не от страха. Не случайно. Осознанно. Как до человека. Но кто дотронется до того, кого не видит? Кто протянет руку в пустоту?»

Марвел перелистнул на страницу 47.

Там действительно была формула. Длинная, на всю страницу, с пометками на полях.

Но внизу, под формулой, стояла приписка — уже другими чернилами, другим почерком. Спокойным. Почти красивым:

«Я попробовал сам. Положил правую руку на левую. Не помогает. Своё собственное тепло — не считается».

Марвел захлопнул тетрадь. Сунул её обратно под матрас. Лёг. Долго лежал с открытыми глазами.

А потом — и он сам не понял, зачем — протянул руку в темноту и сжал пальцы. Крепко. Как будто там, в темноте, кто-то был.

Никого не было.

Но Марвел не убрал руку до самого утра.