Фэнтези

Молочное — двадцать семь домов, один магазин «Алиса», три коровника и эта вышка. Стоит на холме, за крайним домом, где раньше был выгон. Дима приглядывался к ней, потому что больше смотреть было просто не на что, и понимал: она отличается от обычных вышек сотовой связи.

Чем — сформулировать не получалось. Антенны как у всех. Решётка как у всех. Красные огни мигают, как положено. Но что-то. Не то.

Ладно. Нужно с начала.

Дима Северов, тридцать четыре, корреспондент — бывший корреспондент — интернет-издания «Сигнал». Издание закрылось в двадцать третьем. Теперь фрилансит. Живёт в Лондоне с двадцатого года, британский паспорт получил в двадцать втором. По крови русский, по языку русский, по привычке сметану в борщ класть русский. По бумажке — иностранец. Это был важный момент. По бумажке.

Приехал из-за Гарри Уитмена. Уитмен работает оператором Би-би-си, мужик пятидесяти двух лет, крепкий, лысый от тридцати (сам так шутит). Вернулся из Вологодской области и за неделю потерял брови. Потом ресницы. Потом вообще перестал спать и оказался в клинике на Харли-стрит, где ему поставили какой-то диагноз — длинный, латинский, означающий честно: мы не в курсе, что с вами.

Уитмен снимал для Би-би-си сюжет про аномалию. Деревня, в которой все спят. Не в смысле спят и не просыпаются. В смысле спят по-нормальному. Идеально. Каждую ночь с десяти вечера до шести утра; без будильников, без бессонницы, без кошмаров. Вся деревня сразу. Грудные дети спят. Коровы спят — и это бесило зоотехника Кравцова, — коровы с четырнадцатого года перестали давать молоко в ночные дойки, потому что спали, как убитые.

Четырнадцатый год.

Год, когда вышку поставили.

Совпадение? Может быть.

Приехал в четверг. Или в пятницу; не записал, а потом стало трудновато вспомнить, в какой именно день это было. Автобус из Вологды шёл полтора часа по дороге, которую дорогой называть вежливо. Водитель, дядька лет шестидесяти, кивнул на рюкзак с «BBC» — одолжил у Уитмена, свой забыл дома.

— Журналист?
— Ну, типа.
— К вышке?

Дима не ответил. Водитель и не ждал ответа, видимо.

— Второй за год. Тот тоже с рюкзаком приехал. Уехал без волос, — засмеялся. — Совсем голый стал.

Дима не засмеялся. Водитель ещё раз посмотрел в зеркало и сосредоточился на дороге.

Магазин «Алиса» работал до шести. Продавщица Зина — сухая женщина, возраст неопределённый, могло быть сорок, могло шестьдесят пять, одна из тех, кому вообще неясно, сколько лет, — сдала ему комнату. Чистая, с железной кроватью, с занавесками в ромашках. Запах какой-то странный: не совсем ваниль, не совсем что-то церковное, может, воск. Рюкзак поставил, сел на кровать, посмотрел в окно.

Вышка. Отсюда метров четыреста, не меньше. Красные огни мигали ровно и медленно; если смотреть долго, казалось, что они мигают в такт — вдох, выдох. В такт его дыханию. Он это заметил и отвернулся от окна.

Первый вечер прошёл нормально. Зина принесла ужин: картошка с тушёнкой, хлеб, чай. Говорила мало. Да, спим хорошо. Нет, никаких проблем. Вышка? А что вышка, стоит и стоит. Связь ловит нормально.

— Какой оператор?
— А зачем мне знать, — пожала плечами Зина. — Я не звоню никому.

Дима проверил телефон. Четыре палки сигнала. Но оператор не определялся; вместо названия стояли цифры: 250-00. Загуглил. Гугл сказал, что такого нет.

Ну ладно. Может быть, локальный оператор, может быть, что-то местное.

Лёг в одиннадцать. Не уснул. Просто лежал и слушал.

В час ночи — абсолютная тишина. Не деревенская, с собаками и ветром. Ватная, мёртвая тишина, в которой слышишь кровь в собственных ушах, и звук громкий, неприлично громкий, как будто кто-то включил микрофон в черепе и выкрутил громкость на максимум.

В два встал, подошёл к окну. Деревня спала тёмная, двадцать семь домов стояли одинаковые, как нарисованные детской рукой. На холме мигала вышка — ритмично, спокойно, надёжно.

И тогда он услышал.

Не сразу. Сначала подумал, что звон в ушах — просто звон, из-за бессонницы. Низкий, на границе слышимости, как будто далеко трансформатор работает. Но трансформаторов в деревне не было; он специально спрашивал (газовое отопление, электричество от линии, подстанция в Кадуе). Звук шёл от вышки. Или из-под земли. Или — и это была самая ужасная мысль — изнутри, из его собственной головы.

Закрыл окно. Не помогло. Накрыл голову подушкой. Звук стал только отчётливей; теперь угадывался ритм, и ритм этот был не музыкальный, а какой-то органический, живой. Как сердцебиение. Только не его.

Под утро, часов в пять, когда за окном начало сереть, Дима провалился в сон. Короткий сон, задушливый, невоятный: он стоит в поле, вышка рядом, совсем рядом, не в четырёхстах метрах, а вот прямо перед ним, и от неё идут провода. Не в землю — в него. В виски, в затылок, в позвоночник. По проводам текло что-то тёплое и частотное, похожее на голос. Голос пел что-то без слов.

Проснулся на мокрой подушке. На наволочке остались волосы — прядь, не один-два, а целая прядь.

Второй день. На кухне у Зины работал радиоприёмник — старый, «ВЭФ», помнил такой у бабушки. Играла песня: мужской голос, надрывный, с эхом. Что-то про Русь, про кровь. SHAMAN. «Я русский».

— Одна станция ловит с четырнадцатого года, — сказала Зина, не оборачиваясь.
— Только эта песня?
— Разные. Но эта чаще всего.

У соседей в доме тот же приёмник. Не одновременно, хотя — нет, одновременно. Дима стоял между двумя домами и слышал стерео-эффект, голос попадал сам в себя без задержки, нота в ноту, как будто это была не радиотрансляция, а что-то совсем иное, синхронное.

Позвонил редактору в Лондон. Связь была чистая, подозрительно чистая для деревни в трёхстах километрах от Петербурга.

— Мэтт. Ты в порядке? Голос у тебя...
— Не спал, — ответил Дима.
— Уитмен тоже не спал. Возвращайся.
— Ещё день.
— Мэтт.
— Один день мне нужен.

Редактор помолчал. В трубке, далеко на фоне, играл SHAMAN. Дима убрал телефон от уха, посмотрел на экран. Четыре палки. 250-00. Вызов активен. Поднёс обратно.

— ...передай привет, — услышал редактор.
— Кому?
— Я не это сказал.
— Ты сказал «передай привет».
— Мэтт, я сказал «будь осторожен». Возвращайся.

Дима нажал отбой. Из радиоприёмника на стене — он не заметил, когда Зина его включила; не заметил вообще, есть ли в этой комнате радиоприёмник, — лился голос, песня, всё тот же надрыв.

На столе лежали его волосы. Не один-два. Прядь. Тёмная, с ранней сединой. Потрогал затылок — пальцы прошли сквозь, как через мокрую траву.

Бежать. Мысль была простая и ясная, как инструкция к упаковке: встать, взять рюкзак, дойти до трассы, уехать. Он встал. Вышел.

На крыльце сидел кот — здоровый, чёрный, с жёлтыми глазами. Смотрел на вышку. Дима посмотрел тоже.

Вышка стояла ближе.

Нет. Конечно, нет. Вышки не двигаются. Просто утром, при другом свете, кажется ближе... Нет. Она была ближе. Не четыреста метров — двести. Может быть, сто пятьдесят. Видел заклёпки на конструкции, видел провода, видел — чёрт, это был динамик. Маленький, серый, направленный вниз. На деревню.

Кот мяукнул — по-человечески почти, коротко — и ушёл за дом.

Дима сошёл с крыльца. Рюкзак бил по спине. Шёл к трассе; мимо домов, мимо коровника, где была тишина, коровы спали в одиннадцать утра, ногами подогнутыми, как игрушечные, мимо магазина, где за стеклом неподвижно стояла Зина и смотрела. Без выражения лица.

Из каждого дома играл SHAMAN. Одновременно. Нота в ноту.

Трасса была пуста. Ни машин, ни автобуса. Расписание не посмотрел — идиот. Телефон показывал 250-00, четыре палки, и время, которое не менялось: 14:07, 14:07, 14:07. Стоял на обочине сорок минут. Или час. Одна машина прошла — УАЗ, военного цвета, без номеров. Не остановилась. За рулём сидел человек в наушниках и улыбался.

Вернулся.

Не потому что решил; ноги сами пошли. Как будто частота, этот низкий гул, который он теперь слышал постоянно — даже когда закрывал уши, даже когда кричал (кричал посреди дороги, один, и деревня не проснулась), — как будто частота тянула его назад. К вышке. Наматывала на невидимую катушку.

В комнате на кровати лежал его британский паспорт. Точно помнил, что оставлял в рюкзаке. Паспорт был открыт на странице с фотографией. Его лицо, его данные, но на снимке он был лысый.

Провёл рукой по голове.

Пусто.

Дима сел на кровать. За окном мигала вышка; близко, совсем близко, метров тридцать, и красные огни уже не были похожи на сигнальные. Были похожи на глаза. Не звериные, не человеческие; на что-то, что смотрит, фиксирует, считывает.

Радиоприёмник играл тихо. Не SHAMAN. Мужской голос, спокойный, без акцента:

— Дмитрий Алексеевич. Ваш паспорт аннулирован. Добро пожаловать домой.

Дима закрыл глаза.

Вышка мигала ему в такт дыханию.

Наутро Зина нашла его спящим — крепко, глубоко, без сновидений. Впервые за двое суток. Впервые за четыре года. Он улыбался.

Стоматолог Женя Рахматуллин. Копейск. Заметил первым, хотя, может быть, не первым — просто первым подумал о чём-то. У пациентки Гульназ Ахметовой за коренными зубами верхней челюсти лезли новые. Белые, ровные, совсем как у ребёнка; Женя даже сначала не поверил, пересчитал. Рентген снял трижды. Потом позвонил коллеге в областную. Тот сказал так: «У меня таких семь за неделю. Женя?» — «Да здесь одна», — ответил Рахматуллин, и молчание было долгим, тягучим, неприятным. Через три дня приехали ребята. Без бейджиков. Дали бумагу — четырнадцать страниц, подписка о неразглашении; Женя подписал сразу, на второй странице, остальное не читал. Не тянул с этим. Руки не дрожали (врач, в конце концов), но ручку потом выбросил. Вообще выбросил.

Помыл её, выбросил.

***

Денис узнал обо всём позже. Сидел на заднем сиденье чёрного BMW X5, стёкла затонированы так, что снаружи ничего не видно и изнутри почти ничего. Каста из динамиков — «Вокруг шум», — тот же трек, что ли, повторялся, или одна-единственная песня на флешке, или Артур просто не хотел переключать. Артур вел одной рукой, другой листал телефон — бывший вышибала из «Мегаполиса», жилистый, с татушкой на шее, оскаленный череп, набил в двенадцатом, давно это было, до того как упал метеорит, и теперь, по словам самого Артура, это не татуировка уже, а пророчество. Его слова.

Метеорит. Февраль. Тринадцать год. Челябинск. Вспышка — видели все, кто смотрел в окно. Потом окна вылетели. Видео на ютубе, люди ругаются, смеются над самими собой, потому что хвосты летящих стёкол выглядели как комета в замедлении. Денис тогда в девятом учился. В школе сорок восемь стоял у окна — увидел полосу, потом удар, огромный, и стекло прилетело в стену, вот тут, за спиной, пять сантиметров. Учительница закричала. Пацаны смеялись. Для Челябинска это нормально; в городе даже космос прилетает с издёвкой.

Десять лет.

Прошло десять лет.

Потом зубы.

***

Началось в Копейске. Рабочий район, шахты, километров двадцать от места падения, может двадцать пять, может пятнадцать — Денис не считал, и интернет вообще не ловил нормально, приходилось вставать на гараж, держать телефон над головой, как балда.

Люди стали расти новые зубы. Просто прямо. Второй ряд, сразу за первым. Белые, мелкие, ровные. Стоматологи сначала офигели (Рахматуллин, говорят, курить бросил в тот же день и начал заново; вообще, это смешно, если подумать). Потом всё подписали, потом замолчали. Официально — ничего. Новости — молчат. В телеграме — фото вперемешку с мемами, и разбери тут, что реально, что нейросеть нарисовала.

Денис разобрал, когда увидел соседку.

Тётя Лида. Шестьдесят один год. Пенсионерка, кошатница, святая дура, в общем. Вышла во двор в минус двадцать три — босиком. В ночнушке. Встала под фонарём и улыбнулась. Рот открылся почти неестественно широко, и там — два ряда. Влажные, белые, под жёлтым светом поблёскивают. Шестьдесят четыре зуба. Что Денис запомнил потом (а не сами зубы, странно) — снег под её ногами не таял. Просто лежал. Белый. Ей было, видимо, плевать на мороз.

Стояла минут двадцать. Может, час. Денис считал свой пульс из-за занавески — сто сорок, сто сорок два, потом сбился. Перестал считать. А потом тётя Лида повернула голову и посмотрела прямо на его окно.

Занавеска была закрыта.

Но она всё равно посмотрела.

***

Артур подобрал его у «Пятёрочки» на Сулимова. Денис стоял с рюкзаком, монтировкой в руках, чувствуя себя персонажем дурного кино; хотя монтировку он так и не достал, так и не использовал. Чёрный X5 подъехал, окно опустилось на два пальца.

— Сколько зубов? — спросил хриплый голос.

Денис ответил:

— Тридцать два. Один мудрости удалили в прошлом году.

— Тридцать один — вообще красавчик. Садись.

В машине уже сидели трое. Женщина лет сорока с дрожащими руками — Наталья, бухгалтер, сумка прижата как ребёнок. Парень в камуфляже лет двадцать пять — Лёха, молчаливый, пах бензином и чем-то ещё, страхом, наверное. И девочка. Лет двенадцать. У окна. Смотрела на улицу, ничего не говорила. Артур назвал её Кнопка и больше ничего не объяснял.

По Свердловскому проспекту ехали. Каста на повторе — «Вокруг шум, вокруг шум». И Денис понял, что это либо единственная песня, либо Артур не хотел менять, либо всё равно, либо это вместо молитвы. Один из вариантов. Все хреновые.

За окном снег. По тротуарам люди. Босые люди. Денис насчитал четырнадцать до поворота на Героев Танкограда. Четырнадцать человек в ночнушках, в трусах, в халатах, один мужик в костюме-тройке (дорогом, Денис заметил запонки, блеснули). Все босые. Все улыбались в рот. Все стояли молча и смотрели на машину, головы поворачивали синхронно, как подсолнухи, только солнца не было — ночь, мороз, луна спрятана. И зубы. Два ряда. Белые.

— Не смотри, — сказал Артур. — Кнопка, отвернись.

Кнопка не отвернулась.

— Они не кусают, — сказал Лёха. Это первые его слова за полчаса. — Не бегут. Не нападают. Просто стоят.

— Пока, — сказала Наталья ровным голосом, как будто квартальный отчёт зачитывала. — Пока стоят.

***

На ЧМЗ было уже по-другому.

Челябинский металлургический завод — район, который и до этого был специфическим. Пятиэтажки, трубы, запах, невозможный описать, но ты его узнаешь. Теперь новый запах добавился — сладковатый, как перезрелые яблоки, и Денис не захотел думать, откуда. Вообще не захотел.

Людей на улицах было не четырнадцать. Сотни. Плотно, плечом к плечу, босые ноги в снег, рты раскрыты в одинаковых улыбках. Молчат. Абсолютно. Ни звука. Ни шёпота, ни стона, ни дыхания. Ничего. Артур сбавил скорость до двадцати, потом до десяти. Фары выхватывали лица — обычные, соседские, — и Денис узнавал: продавщицу из «Красного и Белого», мужика, что телефон чинил, и — он сглотнул — Анну Сергеевну, учительницу физики, шестьдесят восемь лет, которая ставила ему тройки и однажды сказала, что из него дерьма выйдет.

Анна Сергеевна в домашних тапочках (хотя бы не босиком, и Денис почему-то это заметил) стояла и улыбалась шестьюдесятью четырьмя зубами, и в этот момент Каста закончился, наступила тишина, и в тишине это случилось.

Щелчок. Тихий. Костяной. Как зубы сомкнулись. Один раз. Ещё раз. Потом со всех сторон — справа, слева — сотни ртов закрылись одновременно, щёлк, и открылись.

— Газу, — прошептал Лёха.

Артур не ответил. Смотрел в зеркало заднего вида. Денис посмотрел. Кнопка улыбалась. Широко. Двумя рядами.

***

Артур затормозил резко. Денис полетел на переднее сиденье. Наталья вскрикнула. Лёха рванул дверь — не открывалась.

— Когда? — спросил Артур, смотря на Кнопку в зеркало. Голос ровный, вышибала, видел всякое.

Кнопка не ответила. Сидела и улыбалась, и зубы — новые, второй ряд — розоватые, свежие, дёсны ещё кровоточили, видно.

— Час назад их не было, — сказал Денис. Он это видел. Когда она села, не улыбалась, видел её нормальные зубы, детские, со щербинкой. Теперь щербинки нет. Два ряда ровных, взрослых зубов в детском рту.

— Выходим, — сказал Артур.

— Куда?! — Наталья вцепилась в сумку. — Там они!

— Здесь тоже.

Повернулся. На шее его череп дёрнулся — кожа натянулась. Артур сглотнул. Глаза спокойные, пустые, как окна в заброшенном цехе.

— Каждый час проверяю. Языком. Считаю. Тридцать два — хорошо. Тридцать три — встаю и ухожу в снег.

— И?

— Тридцать два пока.

Вышли. Снег скрипел под ботинками — нормальный звук, человеческий, и Денис чуть не заплакал от этого скрипа, хотя не плакал с восьмого класса, когда отец ушёл. Вот.

Кнопка осталась. Сидела в машине и улыбалась. Из динамиков Каста — «Вокруг шум» — кто-то нажал repeat, или сама песня зациклилась, или машина, или я не знаю.

Пошли по Свердловскому. Четверо. Наталья считала вслух шаги — двести сорок один, двести сорок два. Лёха нёс монтировку, забрал просто так, и Денис не спорил. Артур впереди, каждые тридцать секунд языком по зубам — его челюсть видно было, влево, вправо, влево.

Считает.

По обочинам молчащие, улыбающиеся.

Где-то далеко, за трубами, звук раздался. Низкий, протяжный, как если бы все глотки выдохли вместе, или все рты открылись. Что-то такое.

Денис провёл языком.

Один, два, три...

На тридцать втором остановился.

Ещё раз. Медленнее. Каждый отдельно.

...тридцать, тридцать один, тридцать два.

Всё. Нет? Не всё?

Замер.

За последним зубом — правый нижний, мудрости, — язык нащупал что-то. Маленькое. Острое. Осколок. Край. Зуб. Который растёт.

Денис остановился посреди проспекта, снег падал на лицо, Каста доносился откуда-то издалека — из брошенной машины, из окна, ниоткуда, — и он стоял, трогал языком этот маленький острый невозможный бугорок.

Артур обернулся.

— Сколько? — спросил.

Денис открыл рот.

Не ответил.

Мама сказала: не входи в её комнату. Ну, не трогай — это мама имела в виду.

Дима вошёл. Постоял у порога, минут пять, может быть, или три — он потом не помнил; в дверной ручке пальцы вспотели липкие, противные, а сама комната пахла ландышем из стиральной машины (Настя этот запах любила, да; в бельё видимо прятала, потому что пахло везде, везде), и ещё, ну, чем-то ещё — её запахом, которого через неделю не будет; вот от этой мысли его как подкосило; пришлось сесть.

На порог, да.

Телефон сначала. Лежал на тумбочке; экран вниз. Розовый чехол — облезлый единорог на нём скривился, и хотя Настя этот чехол ненавидела (новый стоил восемьсот рублей, а восемьсот — это четыре кино), но так его и не менял. Четыре кино в её расценках. Странно мерила, конечно.

Разблокировался отпечатком. Дима год назад, как идиот, прописал туда свой палец, дурачился; Настя ругалась, грозилась удалить, так и не удалила. Ну вот. Помогло. Пригодилось — слово жгло изнутри, мерзкое, холодное, как будто в том, что произошло, есть какой-то практический смысл.

Телеграм. Чат: «Клуб летающих 🦋».

Открыл.

***

Тридцать семь человек. Никаких имён — только ники: «moth_444», «крыло_то_самое», «невесомая», «falling.star». Аватарки бледные, постельные, кишечник наружу — бабочки, перья, облака на закате, всё как один плакат для девочек, K-pop там или эстетика; Дима бы прокрутил, не раздумывая, если б не знал.

Знал.

Админ — белый кролик; мультяшный, с безумными глазами, из мультиков откуда-то. Писал без восклицаний, без капса, без смайликов (вообще без них). Текст гладкий, как из учебника, из учебника физики, которые читаешь перед тем, как что-то взрывается. Тихо. Спокойно. И от этого вот этого спокойствия замирает в груди.

«Задание 1. Встань в 4:20. Выйди на балкон. Сфотографируй небо перед рассветом. В личку. Не бойся — это просто игра».

Просто игра.

Дима листал вверх; задания шли как по расписанию, полночь — и новое; первые две недели — глупость в чистом виде: нарисуй бабочку фломастером на запястье; слушай Pyrokinesis в три ночи с закрытыми глазами; напиши что-то на зеркале в ванной пальцем; не спи до утра. Не спи — это звучало почти красиво, если не знать, что такое бессонница с трём часам ночи, когда мысли начинают ходить кругом, а музыка кажется лекарством.

Третья неделя.

Пальцы деревенели, словно в январской реке их держали, хотя за окном июль, тридцать градусов, влажность, когда простыни липнут к коже. Холод поднимался от запястий — физический, реальный, как мороз.

Задания поменялись.

Нет. Не будет вспоминать. Один раз — и хватит. Но одно остаточно припалось, как ожог:

«Задание 14. Бабочке нужно сбросить кокон. Покажи. Это просто...»

Настя отправила фото.

Дима закрыл телефон. Открыл. Закрыл. Упал на пол (не на кровать — кровать была её) и уставился в потолок; белый, с трещиной; смотрел на неё и вертел одно и то же в голове, как пластинка, которая зацепилась:

Она показывала.

Мне она показывала.

***

В июле Настя начала ходить в рукавах. Толстовка, серая, два размера больше, рукава натянуты на костяшки; за окном тридцать четыре, все в майках, в шортах; она — как привидение в толстовке. Дима спросил: ты что, жаришься? Настя буркнула: нет. Дима давил: серьёзно, Насть, ты как... Настя: отвали.

Он отвалил.

Четырнадцать лет, подросток, мир — враг, да; кто в четырнадцать не был невыносимым; Дима сам в четырнадцать неделю молчал из-за футболки, которую мама постирала. Нормально. Возраст.

А вот блины.

Каждое воскресенье мама жарила блины с творогом — ритуал, скрепа семейная (её слово); Настя могла съесть шесть штук и тянулась за седьмой виноватыми глазами. Последнее воскресенье июня — сел за стол, посмотрел на тарелку, сказал не хочу голосом, при котором про блины уж точно не говорят; про что-то другое. Мама расстроилась. Дима: мне, мне достанется; потянулся к Настиной тарелке.

Достанется. Досталось.

***

Pyrokinesis. «Луна луна».

За стеной три ночи подряд — тихо, через дешёвые наушники, но стены в хрущёвке такие, знаете; слышал: голос, электроника, про луну, про свет, про отсутствие; красивая песня, если не знать, зачем её слушают. Даже подумал — спроси у неё, скинь ссылку, хороша.

Не спросил.

А потом в телефоне — плейлист из одной композиции, на повторе; триста восемьдесят два раза за месяц (дважды проверил, потом не проверял). Три с половиной минуты — это сколько, двадцать два часа, почти сутки, если склеить воедино. Это не любовь к музыке — это тренировка; задание такое; слушай, пока не станешь сам песней.

Четыре двадцать. Каждую ночь. Месяц.

***

Следователь молодой; лет тридцати; глаза как у человека, который видел много и очень хочет верить, что в последний раз (не верит, конечно) — показал фотографии; вежливо, с оговоркой: не обязательно смотреть.

Мама не смогла; вышла в коридор; слышно было, как она дышит — рывисто, учащённо, как задыхается — но слёз нет; слёзы закончились ещё позавчера, или позапозавчера; дни слиплись в один.

Отпечатки кед на парапете; девятиэтажка, крыша, козырёк, бетон; парапет — шириной в ладонь; кеды белые, тридцать шестой размер, подошва стёрта с левой стороны, потому что Настя косолапила; ортопед говорил про стельки, она не носила.

Кеды стояли ровно; параллельно краю; она их сняла, поставила носками в обрыв; как по инструкции; как последний пункт в контрольном списке.

Письма не было.

***

Кулон нашли в туфле; в правой лодочке.

Не в кеде — в туфле, бежевой, на низком каблуке; мама купила на выпускной из восьмого, Настя надела один раз, скривилась (жмут), засунула на полку; в правой лодочке — кулон; бабочка; серебро; подарок от бабушки на тринадцатилетие; два года не снимала, ни в душе, ни во сне; на шее осталась пустая цепочка, а бабочка — в туфле, которую больше никто никогда не надевал.

Это было не спонтанное.

Продумано; разложено; как финальное задание, которое выполняешь без помарок, потому что тебя месяц приучали — аккуратно, по пунктам, с фотоотчётом; месяц — и человек перестаёт быть человеком, становится исполнителем; бабочкой, которая уверена, что летает.

Белый кролик небрежности не терпел.

***

Дима вернулся к телефону; руки ходили ходуном; чуть не выронил, поймал; единорог подмигнул облупленным глазом.

В группе — молчание. Последнее от кролика, три дня назад:

«Бабочка расправила крылья. 🦋»

Ничего после; никаких реакций; участников тридцать шесть.

Было тридцать семь.

Дима смотрел на экран и чувствовал — голова кружится, в ушах звенит, «луна, луна» — зацикленно, как заражение, как червь в мозге; и жара, и ландыш, и пальцы, которые не чувствуют, и трещина на потолке, которая никуда не ведёт.

Печатал; пальцы скакали, промахивались, автозамена правила, он отменял, снова печатал:

«Кто ты? Кто ты вообще?»

Отправил.

Одна секунда; две; двенадцать.

Кролик прочитал; две голубые галочки.

Печатает...

Пауза.

Печатает...

«Привет, Дима. Ты давно не спал. Хочешь, я дам тебе первое задание? Это просто игра».

Дима поднял глаза; за окном — тишина абсолютная, мёртвая; ни машин, ни собак, ни голосов; июльская ночь, безветренная, чёрная; из-за стены — тишина, та настоящая, окончательная, к которой он не привыкнет.

Посмотрел на время.

4:20.

И откуда-то — из наушников, которые он не вставлял, или из стены, или из собственной головы, на границе слуха, там, где звук переходит в воображение:

«Луна... луна...»

Телефон мигнул.

Сообщение.

«Задание 1. Выйди на балкон».

Кирилл удалил видео в четверг.

Это не помогло.

На счётчике было сорок семь тысяч двести тринадцать — помнит, потому что смотрел в момент нажатия. Красная кнопка, подтвердить, готово. Телефон на стол, экран вниз, выдохнул. Ну, конец, забили. Самообман какой-то. Ночью всё равно не спал, в семь утра первым делом — тикток. Видео на месте. Сорок девять тысяч.

Удалил снова.

И снова.

Н ещё раз. Но это потом, потом. Началось-то по-другому — было весело, даже смешно было, и вот с этого, кажется, нужно начинать. Только не хочется, понимаешь? Рассказывать об этом — как в чём-то признаваться, в грязном, в том, чего стыдно.

***

Лёша Козырев ходил в одних кроссовках целых три года. Nike Air Force. Когда-то белые; теперь — цвет как варёная сгущёнка, обтрепанные, с трещинами на подошве, швы расходились, если наступить неловко. Подделка с Садовода — это было видно издалека. Логотип чуть кривой, кожзам пузырился по сгибам (впрочем, это деталь), а стельки. Когда Лёша разувался в раздевалке перед физрой, запах стоял такой, что Наташка Филимонова — та самая, что потом будет волонтёром в приюте — просто встала и вышла в коридор. Просто так, молча, с таким лицом, будто в класс пустили крысу.

Кирилл снял первое видео. Или нет, вру — первым был Данила Мокров, но у Данилы двести подписчиков и монтаж из рук растёт. У Кирилла — три тысячи и нюх на тренды. Он снял Лёшу в столовке: крупный план кроссовок под столом, потом наезд на лицо. Лёша ел макароны с сосиской, не заметил камеру. Потом заметил. Улыбнулся.

Эта улыбка. Потом она снилась Кириллу, но это ещё потом.

Хэштег придумала Арина Волкова — та, что на биологии сидела впереди и листала тикток на переменах, как будто судьбу мира решала. #бомжЛёха. Залетел сразу. Сорок семь тысяч за неделю — для школьного аккаунта как лотерею выиграть. Комментарии сыпались, Кирилл скидывал видео дальше. И дальше. И дальше.

Лёша улыбался в камеру каждый раз. Спокойно, ровно, как для документального кино, а не для издёвки. Не прятался, не отворачивался, не к учителям не жаловался. Просто — улыбался.

Странная улыбка, если подумать. Не виноватая, не обиженная. Таких улыбок обычно не бывает у человека, которого травят. Была какая-то... терпеливость в ней. Как будто он ждал. Знал что-то. Ждал своей очереди.

Потом Лёша в школу не пришёл.

Класснаяиспугалась позвонила его матери. Болеет, сказала мать. Потом — не может. Потом вообще трубку не брала. Кирилл не думал об этом. Не было о чём думать — исчез и исчез. Хэштеги умирают, другие придумаются. Жизнь дальше.

А потом в школу пришла его мать.

***

Стояла в кабинете директора — Кирилл видел через стеклянную дверь, когда мимо проходил. Немолодая женщина, зелёная куртка с катышками, лицо как после недели без сна: не просто усталое — сплющенное, вмятое, как будто утюгом провели и все объёмы забрали.

Тетрадь держала.

Обычная школьная, в клетку, сорок восемь листов, зелёная обложка — за двенадцать рублей в каждом киоске. Мать нашла её под матрасом. Что там было — Кирилл узнал от Наташки, та — от Ольги Павловны, та читала через плечо директора.

Список.

Четырнадцать имён, почерк ровный, аккуратный. Напротив каждого — дата. Время. Минуты, секунды. До секунд включительно.

Фамилия Кирилла третьей.

17.09.2025, 12:47:33.

Он проверил. Открыл тикток, нашёл первое видео, посмотрел когда опубликовано. Семнадцатое сентября. Двенадцать сорок семь. Секунды платформа не показывает, но дата и минуты совпали. Совпали точно.

Проверил других — тех, которых смог вычислить. Данила, его первое видео. Арина, её комментарий с хэштегом. Наташка, её репост. Каждая дата. Каждое время — момент, когда включились в травлю. Когда нажали, когда написали, когда поделились.

Лёша записал всё.

Откуда он знал секунды — вот это не понял Кирилл. И решил не разбираться.

***

Месяц прошёл. Или три недели (кто считал). Лёша не вернулся. Хэштег умер, как умирают все хэштеги, просто перестал интересовать. Кирилл набрал ещё тысячу подписчиков на танцах, жизнь продолжилась, кроссовки забылись как дурной сон к обеду.

Потом в три часа ночи телефон включил музыку.

Проснулся от звука. Не громкого — тихого, как в соседней комнате колонку на минимум включили. Лежал не двигаясь, мозг полминуты пытался понять мелодию. Потом понял.

"Три дня дождя". "Демоны".

Знакомое. Из тиктока, из чужих сторис, из маршруток. Бит, голос, слова. Только Кирилл эту песню никогда не сохранял, не добавлял в плейлист, а телефон лежит на тумбочке с заблокированным экраном.

Взял телефон. Экран не горит. Никакого приложения, никакого будильника. Но музыка играет — тихо, из динамика, вибрирует в руках.

Нажал кнопку питания. Выключил. Вытащил зарядку.

Музыка играет дальше.

Три секунды держал мёртвый телефон в руках и слушал, как из этого чёрного куска стекла и пластика — из выключенного, мёртвого — сочится "...мои демоны со мной навечно...", и в голове пусто, как в метёном сарае, потому что объяснения просто нет.

Засунул под подушку. Громче стало.

Положил в ящик стола, закрыл, сверху учебники. Завернулся в одеяло. Дышал в ткань и слушал, как из-под учебников — едва слышно, но четко, без помех — голос про демонов, бит как метроном, как чьё-то сердцебиение. Большого. Терпеливого.

Выключилась в 4:17. Смотрел на будильник — зелёные цифры. 4:17. Тишина разом, как отрубили. И вспотел — спина, ладони, волосы.

Утром ничего. Никакой истории, никаких приложений.

Написал в групповой чат (не классный): "У кого-нибудь ночью телефон сам включал музыку?"

Данила ответил через сорок секунд: "Бро. У меня тоже. Три дня дождя?"

Арина: "Я думала — приснилось".

Семеро ответили в течение часа. Все одно: ночь, выключенный телефон, музыка. "Демоны". Все семеро из списка. Все четырнадцать.

***

На третью ночь оставил телефон на кухне, под кастрюлями, лёг в берушах.

Музыка из розетки.

Из розетки. Из дырок, из пластмассового корпуса — звук, тихий и ясный, как из маленького динамика. Та же песня, голос: "...мои демоны знают, где я сплю..." — эта строчка вросла в голову, как заноза, которую не видно, но которая ноет при каждом движении.

Встал. Подошёл. Присел, наклонил голову — ухо в десяти сантиметрах от пластмассы.

Дыхание.

Кто-то дышал за стеной. Ровно. Спокойно. Как тот, кто давно ждёт и не торопится. Вдох. Пауза. Выдох. И между ними — "...демоны..." почти шепот.

Отпрянул, затылком в тумбочку, до утра сидел на кровати, колени обхватив. Свет не выключал.

***

Данила перестал ходить на четвёртый день. Арина на пятый. Наташка пришла, но сидела с таким лицом, что классная отправила к психологу. Вышла ещё белей и на лестнице — быстро, шепотом, озираясь — сказала Кириллу:

— Я его вижу. В телефоне.

— Кого?

— Лёшу.

Кирилл хотел ответить "хватит гнать", но знал. Он тоже видел.

Не в реальности — на экране. Фронталка включается, там его комната, всё нормально, только на фоне... В дверном проёме, в отражении шкафа, в темноте за монитором — фигура. Не чёткая, не как в фильме про призраков. Просто человеческий силуэт, размытый, как будто двинулся в момент съёмки. Но Кирилл знал. По росту. По худым плечам. По тому, как стоит — ссутулившись, руки в карманах.

По кроссовкам.

Найк. Подделка. Трещины на подошве видны даже на экране.

Не оборачивался. Ни разу. Потому что знал: если обернусь — никого не будет. На экране — будет. И ближе.

С каждым днём ближе.

***

Пришёл к Лёше домой. Один. После школы. Пять вечера. Октябрь. Фонарь у подъезда мигает, как будто его кто-то трясёт.

Мать открыла. Зелёная куртка, глаза обращены вовнутрь, как у живого, но отсутствующего.

— Я из класса Лёши. Голос сел на первом слове. — Можно его...

— Он не выходит. Третий месяц. Еду под дверь ставлю.

— Он...

— Музыка каждую ночь. Одна. Всю ночь.

Держался за косяк, смотрел в коридор: тёмный, узкий, обои в цветочек, вешалка с курткой, в конце — дверь. Белая. Закрытая.

Из-за двери — едва слышно, на краю слышимости — музыка.

"Три дня дождя".

И дыхание. Ровное, спокойное, терпеливое.

— Лёша, — позвал. Голос не слушался. — Это Кирилл. Из класса.

Музыка стихла.

Тишина.

Потом из-за двери — чётко, ясно, спокойным голосом:

— Я знаю. Ты третий.

Третий в списке.

Бежал из подъезда — не попал ногой в ступеньку, расшиб коленку. Вечером удалил тикток. Все видео. Аккаунт целиком. Разбил телефон молотком на балконе.

Не помогло.

Музыка из разбитого телефона. Из осколков, из платы, из мёртвых кусков в мусорном ведре под картофельными очистками. Тихо. Терпеливо. "...мои демоны..." просочилось сквозь отходы, сквозь стекло, сквозь пластик, в голову.

***

Прошёл год.

Все четырнадцать перевелись из школы. Все. В разные школы, разные районы, двое уехали из города. Данила в клинике две недели — нервы, бессонница, что-то вроде того. Арина бросила тикток, волонтёр в приюте.

Сам Кирилл сменил всё — школу, номер, аккаунты.

Музыка больше не играет. Фигуру на экране не видел с декабря.

Но.

Иногда — ночью, когда дом затихает и остаётся только гул холодильника — слышит дыхание. Не из розетки, не из телефона. Изнутри. Где-то между рёбрами. Ровное, спокойное, терпеливое дыхание того, кто ждёт и не спешит.

И улыбку.

Не видит — чувствует. Ту самую, терпеливую, из видео. Улыбку того, кто знает что-то, чего не знаешь ты.

Не узнал, что в тетради в конце. Наташка говорила — после списка была фраза. Написана крупнее.

"Они услышат".

Кирилл слышит.

Каждую ночь.