Фэнтези

Михаил записывал города.

Не «делал полевые записи» — это для грантов, понимаешь. Не «коллекционировал звуки» — для девушек. Просто записывал. Zoom H6, серебристый, шестиканальный — двенадцать лет по планете, от Стамбула до Мурманска. Каждый город — свой голос, своя частота, и Михаил ловил её, как рыбак. В Стамбуле чайки + азан + паромы. В Осаке — лязг патинко-залов из-за закрытых дверей. Мурманск же... Мурманск, тот вообще просто. Ветер. И всё.

Калькутта.

Март. Воздух — мокрая тряпка, накинутая на лицо, да и всё. Не дышишь толком.

Город без тишины. Абсолютный, можно сказать, нулевой уровень тишины. Рикши, клаксоны, собаки на каждом углу, вороны, продавцы чая — «чай-чай-чай-чай», как сломанный метроном; генераторы за стенами, радио из открытых окон, дети пищат, старики что-то бубнят за стенами, молитвы, и всё это вместе звучит как оркестр, в котором никто не дирижирует, никто не уходит и перерыва нет.

Михаил остановился на Саддер-стрит. Гестхаус «Мария» — три этажа, очень колониальная в своей обшарпанности, вентиляторы вместо кондиционеров, ящерки на стенах. Ко вторым суткам привыкаешь. На третий день начинаешь им здороваться, да. Завтрак: тост, банан, масала-чай (сладкий до болезни в зубах) в глиняных стаканчиках, которые потом разбивают. Одноразовая керамика. Это его восхищало — честное слово.

Три дня. Стандартная работа.

Хаура-бридж на рассвете: гул стали, шаги тысяч людей, вопли цветочного рынка внизу, где горы бархатцев и жасмина лежат прямо на мокром асфальте, как свежие трупы. Колледж-стрит днём: крупнейший букинистический рынок, если верить путеводителю (Михаил верил, да). Шелест страниц, листания, торговцы кричат. Парк-стрит ночью: рёв автобусов и музыка из старейшего бара города, где ром дешевле аэропортной воды.

Четвёртая ночь. Бовбазар.

Ощущение, конечно, было не то чтобы тянуло — просто логика маршрута. Он записывал от центра наружу, кругами. Старый район, железные балконы, дома помнят англичан, стены в разводах сырости — как акварели на дожде. Ночью здесь спали люди. На тротуарах. На газетах, картоне, голом бетоне, завернувшись в тряпки, как в коконы. Десятки. Может, больше. Он не считал.

Рекордер на столбике. Глаза закрыты — уши работают лучше, когда они не помешают. Минута. Вторая. Собака где-то гавкнула, потом замолчала. Генератор чихнул и затих. И вот —

Тишина.

Не пауза. Иное. Калькутта не знает пауз. Тишина с весом, с давлением — как будто квартал накрыли колпаком и воздух загустел, как кисель. Михаил открыл глаза. Спящие не двигались. Собаки тоже. Ни ветра, ни шороха, ничего.

Три секунды. Четыре.

Удар.

Глухой, тяжёлый, как мешок с цементом с высоты человеческого роста. Или булыжник. За углом — в переулке, куда фонарь не доставал.

Мгновение — и город включился обратно. Клаксоны, генератор, собаки. Словно ничего не было.

Михаил стоял, слушал, как в рёбрах что-то мелко тарахтит — по-птичьи, не бьётся, а именно трещит. Нажал стоп. Перемотал. Наушники.

На плёнке — три целых шесть десятых секунды нулевой амплитуды. Удар: сорок два герца, инфразвук, на грани слышимости. Частота камня, встречающегося с бетоном.

Чайвалу на углу звали Рам. Или представлялся так — каждый третий в Калькутте. Тридцать лет у тележки, с четырёх утра до полуночи, видел всё. Рам и рассказал.

— Стоунман, — сказал, помешивая чай. — Камнечеловек. Восемьдесят девятый. Спали. Он приходил.

С камнем.

Тринадцать человек. Спящие. На голову. Один удар. Тихо, быстро, в темноте. Никогда не нашли.

— Никогда? — переспросил Михаил.

Рам пожал плечами. Налил. Глиняный стаканчик — свежий, обжигает пальцы.

— Полиция говорила: поймали. Потом — не поймали. Потом забыли. — Посмотрел на улицу, на тёмные фигуры вдоль стен. — А люди спать не перестали. Куда им деваться.

Не вопрос. Просто факт.

Гестхаус. Ночь. Потолочный вентилятор — рубит воздух на тёплые куски. В наушниках плейлист на перемешивании. Цой. Голос из другой вселенной, из ленинградских кухонь, которых Михаил не застал, но которые снились так отчётливо... словно вырос на них. «Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве...»

Порядковый номер. Тринадцать — это не порядковый. Это итог. Незакрытый.

Пятая ночь. Шестая. Седьмая. Бовбазар, Шьямбазар, Каллигхат — ночная Калькутта с рекордером. Везде спящие. Везде шум. Нигде — той тишины. Он почти решил: показалось. Жара, недосып, акустическая аномалия. Старые канализационные тоннели под городом — дают резонанс. Или Хугли в полнолуние, инфразвук. Объяснений хватало. Мозг перебирал их жадно, как скупой монеты.

Восьмая ночь. Баррабазар.

Закрытый вещевой рынок — рольставни, замки, куркума из соседнего склада. Трое у стены: мужчина, женщина, ребёнок. Тонкие одеяла. Собака рядом, свернулась. Три часа ночи.

Щелчок.

Мир на паузу. Тишина упала, как занавес: тяжёлая, мокрая, с весом. Собака подняла голову, посмотрела в переулок и заскулила — тонко, на самом пороге, там, где звук ещё не звук.

Рекордер писал. Михаил не дышал, дыхание задержал.

Шаги.

Медленные, отчётливые — не шарканье, удары подошв о бетон. Кто-то нёс тяжёлое, ритм сбивался, человек перехватывал. Михаил не мог это слышать, но слышал — двенадцать лет тренированных ушей. Начинаешь ловить то, чего в учебниках нет.

«...Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне не остаться в этой траве...»

Левый наушник — Цой. Правое ухо — улица. Собака встала, ушла быстро, беззвучно, не оглядываясь. Животные знают. Всегда знают.

Михаил хотел двинуться. Ноги — нет. Не от страха; от инстинкта. Рекордер пишет, не шевелись, не создавай шума. Идиотская причина. Но работала.

Шаги остановились. За углом — метров пять. Дыхание. Ровное, спокойное. Дыхание человека, который делает привычную работу.

Камень поставлен. Не брошен — поставлен. Скрежет бетона.

Три секунды.

Поднят. Шаги — дальше, в сторону бридж. Тишина лопнула, и город хлынул обратно.

Трое у стены спали. Ребёнок повернулся. Собака не вернулась. Всё в порядке.

Михаил подошёл к переулку. Фонарик. Пустой тротуар. Ни камня, ни следа. Только — и это он заметил, развернувшись уже, — на стене, мелом, кривыми цифрами:

14.

Утро. Чай у Рама. Руки тряслись. Рам заметил, ничего не сказал. Налил вторую. Третью.

— Рам. Ты сказал тринадцать.

— Тринадцать нашли. Утром. На тротуарах.

— А если... если кого-то не нашли?

Рам перестал помешивать. Посмотрел долго, как врач на снимок, который ещё не показал пациенту.

— Бездомных никто не считает. Сколько засыпает. Сколько просыпается. — Пауза. — Никто.

Гестхаус. Ноутбук. Запись.

Тишина — 3,6 секунды. Шаги. Дыхание. Камень. Всё на месте. Сорок два герца — та же частота.

И ещё.

За секунду до тишины, микрофон поймал то, чего Михаил не слышал. Шёпот. Совсем близко, как будто кто-то наклонился к микрофону.

Перемотка. Максимум громкости. Фильтр.

Слово: «четырнадцать».

На русском.

Клей. На пальцах. Всегда. Даже после душа, даже в шесть утра — когда он по Виктория-стрит (той самой, выгнутой, как спина кошки, старой кошки) спешил к Салиму. За кофе. Салим держал кофейню на углу у Грассмаркет — крохотную, с потёртыми дверями и видом на булыжники. Эспрессо полтора фунта. Стаканчики с логотипом; медведь там, в тюрбане нарисован. Или лев? Четыре года Митя ходил — четыре года — и так и не разобрал, что за зверь.

Переплётчик. Слово красивое, даже благородное, если не вдумываться. На деле — три заказа в неделю, и то на хорошей неделе. Мастерская в подвале на Кандлмейкер-роу, потолок такой, что лампа норовит по темечку. Впрочем, все подвалы в Эдинбурге так. Город — он ведь построен поверх другого города; внизу улицы подземные, склепы, тоннели, которые никто не посчитал. И кости в стенах — это не красивая метафора, кстати.

Четверг.

Она вошла: женщина, лет шестьдесят, высохшая совсем, в твидовом жакете — одна из тех шотландок, что на всё говорят «brilliant»: на дождь, на расстройство желудка, на всё. Развернула бумагу. Том — маленький, октаво, может, чуть меньше. На корешке нет названия. Обложка: кожа, тёмно-коричневая, гладкая до странности, слишком гладкая, и Митя (он с сафьяном работал, с марокеном, с шагренью, с телячьей и козлиной) понял: это не то.

— Прабабкина, — сказала. — При разборе дома на Уэст-Порт нашли. Блок рассыпается, видите? Нужно перешить.

Митя кивнул. Уэст-Порт — рядом, через дорогу от Грассмаркет, пять минут пешком. Дома узкие, камень серый, окна как прищуренные глаза. Он мимо ходил каждый день.

Сорок фунтов наличными — и она ушла. Книга осталась.

Внутри рукопись. Почерк мелкий, торопливый, чернила выцвели до рыжины — ржаво. Даты: 1828, 1829. Что-то вроде дневника; обрывочные записи, списки, суммы. «Получено: 7 ф. 10 ш. Доставлено: один экземпляр, женского пола, без повреждений». По-английски Митя читал более-менее, но XIX век почерком давался тяжело — слово за словом, как шифр разбирать.

Нечто странное было в этом.

Он начал с блока — расшил тетрадки, бумагу проверил (хлопок, тряпичная, крепкая; честно, без его помощи эта книга ещё сто лет прожила бы). После взялся за обложку.

Жди.

Пальцем по коже провёл. Потом ногтем. Потом лупу достал — старую, с латунным ободом, на барахолке в Стокбридже за семь фунтов куплена — посмотрел. Текстура неправильная. Не зернистая, как у козы. Не волокнистая, как у телёнка. Пористая, но как-то... как кожа на тыльной стороне собственной руки, если рассматривать через лупу. Так, стоп. Не надо.

Мысль пришла, Митя её отогнал. Обложку отложил.

Наушники: Кино. Он всегда под русскую музыку работал — единственная нить, которую не перерезал, когда уехал из Воронежа в двадцать два. Десять лет назад. Или одиннадцать. Не считал.

«Белый снег, серый лёд
На растрескавшейся земле…»

Эдинбург в ноябре — именно. Серый лёд на булыжниках, земля под мостами потрескалась. Город, который закручивается спиралью и выплёвывает тебя туда, откуда начал.

Ночью проснулся.

Три часа. Дождь за окном — методично, горохом. Из мастерской внизу (он жил этажом выше, крохотная квартира, вид на кладбище Грейфрайерс) звук доносился.

Шуршание.

Крысы, видимо. Эдинбург ими кишит; средневековая канализация, что ещё ждать. Он перевернулся.

Но шуршание не прекращалось.

Утро. Спустился вниз. Книга — раскрыта. Он закрывал её, точно закрывал; Митя всегда под пресс кладёт, рефлекс, как моргание. А она лежала раскрытой на ноябре 1828 года.

«Мэри. Доставлена в анатомический театр. Доктор выразил удовлетворение свежестью материала. Задушена; повреждений нет. Восемь фунтов».

Табурет. Он сел.

Чайки кричат за окном — в Эдинбурге их больше, чем голубей, орут как мартовские коты. Он перечитал. Потом предыдущую запись. Потом следующую.

Список. Это был список.

Имена. Полные иногда, иногда с описаниями. «Джеймс, бродяга». «Старуха с Уэст-Порт, имени не знаю». «Ирландка по имени Энн или Анна». Суммы. Delivered — одно слово, одно только слово. Как посылка.

Митя знал эту историю; в Эдинбурге все её знают — двое ирландцев, один ночлежку держал, убивали постояльцев, продавали тела в анатомический театр. Шестнадцать за год. Душили; без следов, чтобы доктор не спрашивал. Способ получил потом собственное название; Митя — не хотел вспоминать.

Одного повесили. На Грассмаркет. Двадцать пять тысяч смотрели.

А из кожи…

Обложка. Его руки.

Вымыл. Ещё раз. И ещё.

Музей Хирургов, Николсон-стрит — там портмоне из кожи человеческой, 1829 года. Он позвонил. Кураторша молодая, пирсинг в носу, акцент такой, что Митя вполслова разбирал, сказала:

— О нескольких предметах мы знаем. Книга? Нет. Но слухи были. Если принесёте — посмотрим.

Он не принёс.

Вернулся в мастерскую и — то, чего делать не надо — срезал микроскопический кусочек с внутренней стороны обложки. Там, где незаметно. На предметное стекло положил. Через лупу.

Поры.

Не козлиные. Не телячьи. Человеческие.

Митя — не криминалист, не биолог; переплётчик из Воронежа, десять лет чужие книги клеящий в чужом городе. Но он видел достаточно звериной кожи. Понимал: это другое. Совсем другое.

Руки дрожали. На Кандлмейкер-роу вышел и пошёл — мимо Бобби (бронза, собачка; туристы носят ей нос до золота), вниз, к Грассмаркет, где булыжники помнят виселицу. Ноябрьский ветер: жареная рыба из пабов, мокрый камень. Над замком — небо такое низкое, будто рукой дотянешься.

Цой в наушниках. По кругу; один и тот же альбом.

«А над городом плывут облака,
Закрывая небесный свет…»

Не две тысячи Эдинбургу. Но ощущение — как все четыре. Город, где камни старше идеи о правах человека. Город, в котором продавали мёртвых — на вес, за фунты.

Вернулся.

Книга. Закрытая. Он клялся — открытой оставил. Или нет? Память мутилась; в голове гул, тупой, как от трансформатора старого.

Последняя страница. Почерк здесь — другой. Крупнее, неровнее, буквы скачут. От тряски? От страха?

«Они знают. Доктор молчит, но соседи — нет. Завтра уйдём. Если не уйдём — меня повесят, а из меня…»

Обрывалась строка.

Из меня.

Захлопнул. Кожа обложки была тёплой — не от его рук, он не держал достаточно. Изнутри тёплой. Будто…

Нет. Нет.

Крафт, шпагат, верхняя полка. Вверх, в квартиру. Лёг.

Четыре утра.

Шуршание.

Не крысы; это он сейчас понял. Крысы — рывками: пробежка, пауза, пробежка. Это другое. Равномерное. Как если бы кто-то медленно листал. Очень медленно. Одну страницу. За другой. За третьей.

Одеяло до подбородка (Дмитрию Кирееву тридцать два года, взрослый мужик, а прячется; смешно, если не смешно, потому что одеяло — рефлекс, как дверь запирать, как трещины не наступать).

Стихло.

Утро. На столе. Развёрнутая. Шпагат аккуратно смотан рядом. Бумага сложена. Раскрыта на пустой странице; не совсем пустой. Посередине — одно слово. Почерк XIX века. Ржавые чернила.

«Помню».

Номер заказчицы. Гудки. Никто. Ещё раз. И ещё.

На четвёртый — мужской голос. Молодой, акцент Лейта, рабочего района.

— Миссис Хеннесси? Она… — пауза. — Вчера умерла. Инсульт. Разбираем вещи. Вы кто?

— Книга. Старая, кожаная, без названия. На реставрацию приносила.

Тишина. Секунд десять. В трубке ветер; парень стоял на улице.

— У прабабки миссис Хеннесси была девичья фамилия Макдугал, — сказал. — Если это что-то говорит.

Макдугал. Митя знал. Судили вместе с убийцами — но оправдали. Шотландский вердикт: «не доказано». Не «невиновна» — просто «не доказано». После суда она исчезла; имя сменила. Потомки остались.

— Заберите книгу, — сказал Митя.

— Не-а. Ваша головная боль, мистер. Мы ничего не знаем. Всего хорошего.

Короткие гудки. Четыре подряд.

Мастерская. Окно выходит на Кандлмейкер-роу — мокрый камень, чайки, турист в красном зонте фотографирует бронзовую собаку. Обычный, совершенно обычный ноябрьский Эдинбург. Как будто ничего не изменилось за две сотни лет.

На столе — книга.

Кожа казнённого. На пустой странице — слово, которого вчера не было. Это помню точно.

Вечером Митя сделал то, за что выгоняют из профессии без объяснений.

Газовая плита, синее пламя, книга на решётке. Кожа горит быстрее, чем ожидал — легко, почти охотно, тихое шипение. И запах не такой, как от телячьей (знает, помнит): это горелый палец о сковороду, живой, осязаемый, близкий.

Пепел в раковину.

Вода.

Окно открыто — дождь, камень, где-то море. Лёг спать.

3:14. Посмотрел на часы, зачем-то это запомнил, и услышал.

Окно, которое закрывал, распахнуто. Занавеска дышит в такт чему-то невидимому. И звук идёт не из мастерской, не с улицы — из стен, из фундамента, из той глубины, где лежит история города, где всё помнится и ничто не забывается; звук медленный, ровный.

Не шуршание.

Дыхание.

Как спящий, что просыпается после очень долгого времени; первый, долгий вдох.

Встал. К окну. Внизу — никого. Фонарь качается. Мокрые булыжники. У стены кот, чёрный, совершенно неподвижный, смотрит вверх.

На окно его.

На него.

Цой в голове: "...прожитых под светом Звезды по имени Солнце". Беззвучно, сам по себе.

Окно закрыл. Штору задёрнул. Натянул одеяло.

Дыхание не прекратилось.

Книги больше нет — сожгли, пепел смыли. Но тот, чья кожа была обложкой (его кожа, его память, его боль), помнит. И теперь знает дорогу обратно.

Клей на пальцах. Нет — не клей; реставрационная паста номер четыре, если быть занудным, а Олег был именно такой; двадцать лет реставрации пришлифовывают педантичность точно так же, как армия учит заправлять кровать.

Капелла Сансеверо.

Туристы приходят за «Христом под вуалью» — мраморная скульптура там, наверху, в зале. Вуаль так тонка, что кажется живой тканью: каменный шёлк, накинутый на лицо погибшего бога. Ахают. Фотографируют (хотя прямо сказано: нельзя). Уходят. Олег же спускается вниз — в крипту, куда туристов гоняют по три группы в час, и где стоят они.

Анатомические машины.

Два скелета — один он, один она — вся кровеносная система на месте. Артерии, вены, капилляры — красная, синяя, фиолетовая нитка, протянутая сквозь кости, как корни сквозь камень. Создал их князь Раймондо ди Сангро в середине восемнадцатого века. Алхимик. Масон. Изобретатель. Того, кого церковь ненавидела, а соседи — просто боялись. И никто толком не знает — как.

Олег считал, что знает. Инъекция расплавленного воска в артерии. Воск заполняет систему, застывает за минуты, мягкие ткани они же растворяют. В учебниках так написано.

Вот беда.

Это не воск.

Неаполь в марте — выхлоп и жареное тесто одновременно. Словно город выбрать не может, что он такое: мегаполис или грязная кухня. Олег жил на виа Трибунали — узкая, как кишка, улочка в самом сердце Спакканаполи. Буквально: «расколотый Неаполь». Старая полоса города, пробившая его насквозь. Бельё между балконами на верёвках. Мопеды. Крики в три часа дня. Кофе из «Bar Nilo» на углу, где висит в золотой раме прядь волос Марадоны.

Вот так. Волос. Настоящий.

Каждое утро — корретто. Эспрессо плюс граппа. Энцо наливал, не прося. Олег кивал, и — пешком: через пьяцца Сан-Доменико-Маджоре, мимо обелиска, мимо книжного киоска, где старик торговал только детективами в мягких обложках, мимо лавки с пресепе — рождественскими фигурками, что здесь лепят двенадцать месяцев в году (кого волнует Рождество в марте? — неаполитанцев волнует). Потом налево, в переулок.

Капелла снаружи — ничего. Серый фасад, втиснутый между домами. Таблички нет даже.

Внутри же — мрамор, позолота и вот это в подвале.

Олег читал письма князя. Те, что сохранились в архиве Банко ди Наполи. Почерк мелкий, наклонный, завитушки везде. Князь описывал эксперименты, как повар — рецепты: «возьми два скрупула ртутной эссенции, прибавь к трём унциям...» Подогреть. Ввести в бедренную артерию. Жди.

Жди.

Вот это слово зацепило его совсем. Восковая инъекция? Воск застывает за минуты — готово. А если это не воск — тогда ждёшь, пока субстанция сама доберётся до каждого капилляра. Как живая. И для этого нужно, чтобы кровь — текла. Ещё текла.

Третью машину нашёл Олег в среду. Или в четверг — дни путались в подвале; там нет окон, телефон не ловит, часы он давно снял (паста четыре разъедает металл). Южная стена. Штукатурка осела, обнажила кладку — не восемнадцатого века. Древнее. Кирпичи неровные, и за одним — рука нащупала пустоту.

Ниша. Полтора метра в глубину. А там — стеклянный цилиндр.

Скелет. Невысокий: метр шестьдесят, может быть меньше. Женский, по тазовым костям можно сказать. И система кровеносная — идеальная. Артерии тёмно-красные, вены почти чёрные. Но от нижней челюсти вниз по шее разветвляется узор — его на двух других машинах не было: серебристые нити, тоненькие-тоненькие, паутина.

Нервы. Нервная система. Князь сохранил нервную систему.

Олег сел на пол. В наушниках плейлист, забытый там, — Гребенщиков: «Над небом голубым есть город золотой, с прозрачными воротами и яркою звездой...» Голос мягкий. Тёплый. А серебристые нити в цилиндре слегка качались — хотя в крипте не было никакого ветра, никаких сквозняков, движения воздуха.

Олег не сказал. Двадцать лет — учат: смотри сначала. Потом смотри ещё. Потом фотографируй. Потом — только потом — рот открывай.

Вещество в сосудах? Не воск. Под лупой соскоб: волокнистая структура, органическая. Не полимер, не смола. Нечто выросшее. Как мицелий. Или как... нет. Не думать про ткань.

Вторая ночь в крипте. Ключи у него были — куратор доверял. Синьор Де Лука, семьдесят два года, пергаментный, с длинными пальцами, с привычкой стоять в тёмных углах так, что замечаешь его только когда он уже рядом. Олег называл это итальянской экстравагантностью. Теперь — не уверен вообще.

Фонарик. Ступени вниз. Запах другой, чем днём. Днём крипта пахнет камнем и потом туристов. Ночью — сладковатое. Вишнёвая косточка? Амигдалин пахнет так; Олег знал — когда-то позолоту реставрировал в химической лаборатории. Запах из ниши валит.

Цилиндр на месте. Скелет — тоже. Но.

Правая рука. Положение. Вчера пальцы были вытянуты — поклялся бы. Сейчас указательный согнут чуть. Как будто скелет попробовал сжать кулак. И остановился.

«...А в городе том сад, всё травы да цветы, гуляют там животные невиданной красы...»

Наушник выпал. Музыка хлестнула — жестяная нота из динамика в тишину. Олег подобрал. Руки не тряслись. Пока не тряслись.

На следующий день полез в частный архив — подвал палаццо ди Сангро, через два двора. Де Лука ключ дал молча. Улыбнулся. Зубы — белые, ровные, крупные. Для семидесяти двух — слишком крупные. Раньше Олег не замечал.

Архив: стеллажи, переплёты кожаные, пыль везде. И среди бухгалтерских книг — тетрадь. Почерк другой. Мельче. Аккуратнее. Без завитушек. Латынь, которую Олег знал плохо, но одно слово — повторяется, повторяется: vivum.

Живое.

Инъекция — в живое тело. Вещество — liquor perpetuus, жидкость вечная — заполняет сосуды, кровь вытесняет. Сердце ещё стучит. Пятнадцать минут. Или двадцать. Или тридцать — князь не был уверен, потому что «субъекты» (именно так написал) в какой-то момент переставали издавать звуки, и когда они остановились — определить было невозможно.

Олег закрыл тетрадь. Посидел так. Пальцы пахли — не пастой. Сладковатым. Тем самым.

Билет забронировал. Alitalia, Неаполь — Пулково, пересадка в Риме.

Вечером зашёл в «Bar Nilo» — попрощаться.

— Синьор Де Лука просил, — сказал Энцо, чашку убирая. — Чтобы вы зашли. Вечером. Хочет показать нижний зал.

Нижний. Зал.

Крипта — подвал. Ниже — туф, вода грунтовая, катакомбы. Какой ещё зал?

Олег не пошёл. Поднялся наверх — семьдесят две ступени, как всегда считал. Дверь открыл.

На столе кухонном — чашка. Его чашка. Белая, трещина на ручке. Внутри — жидкость тёмная. Не кофе. Гуще. Пахнет — вишнёвая косточка.

Рядом — записка. Почерк мелкий, аккуратный, без завитушек: «Liquor perpetuus. Рецепт — снизу».

Второй листок.

Олег не читал. Смотрел на чашку и думал одну мысль, гладкую и холодную, как монета в кармане на дне: он пил из этой чашки утром. Из этой. Корретто. Энцо наливал — не спрашивая.

Эспрессо. Граппа. И...

На столе наушники, которые он точно выключил, — тихо поёт Гребенщиков: «Одно — как жёлтый огнегривый лев, другое — вол, исполненный очей...»

Левая рука дёрнулась. Сама.

Олег поднял руку к лампе. Под кожей — тонкие линии тёмные. Как нити. Как корни. Как карта города, которого нет — но будет.

С прозрачными воротами. И яркою звездой.

Плёнку держал двумя пальцами — указательный и средний, как сигарету. Так вот что такое привычка — двенадцать лет, и руки всё знают сами. Мозг? Его можно на выключатель, и он выключается. Наушники в уши, музыка, и пальцы — они уже работают, совсем отдельно, словно не его.

«Серебро» — так называлась лаборатория. Не за драгоценный металл, разумеется, а за его галогенид, соль, в которую превращается фотоэмульсия... ну, короче, за химию. Название Антон сам придумал, вывеску сам нарисовал. И сам об этом пожалел быстро: раз в неделю кто-то с цепочкой на шее заглядывал. Ювелиры через дорогу, люди путали. Раздражало, если честно.

Подвал на Покровке. Лестница узкая, вниз — восемь ступенек в полумрак. На третьей запахивает фиксажем, едким, уже привычным. На пятой — красный свет фонаря. Дверь. Серая. С замком, что заедает, если не приподнять ручку. Антон приподнимал локтём, машинально, даже не замечая этого. Вот так привычка: тело помнит всё.

Проявлять плёнку в двадцать двадцать четвёртом году — это вроде как ковать мечи. Бессмысленно, да, но красиво, и платят же за это чудаки. Хипстеры со своими ломографами, студенты с фотофака, пенсионеры с древним «Зенитом» из шкафа. Иногда риелторы приносили слайды старые, но редко. Очень редко.

Коробку принёс курьер. Яндекс, синяя куртка, расписался и ушёл, даже не глядя. Внутри — коробка из-под кроссовок, сорок третий размер. А в ней — двадцать кассет Kodak Gold 200, навалом, как патроны, да. И записка. Напечатано: «Найдены при разборке квартиры. Проявить все. Напечатать 10×15. Оплата по счёту. Забор — через неделю». Номер телефона. Инициалы: Р.А.

Вот и всё. Даже имени нет, одни инициалы.

Кассету повертел в руках. Kodak Gold 200 — простая, массовая, непрофессиональная совсем. Такую в любом супермаркете продавали, да до две тысячи десятого года. Плёнка семейная, отпускная. Дети на пляже, собака у ёлки, жена на фоне какой-то древности. Он такие проявлял сотнями. Может, тысячами. Со временем перестал считать.

Первую зарядил в бачок. Проявитель D-76, один к одному — стандарт, да. Двенадцать минут, каждую минуту переворот, пять секунд. Стоп-ванна. Фиксаж. Промывка. Руки всё делали сами, и хорошо, потому что голова уже... голова начала замечать что-то. То, что лучше было бы не замечать.

На сушку повесил. Сканер включил. Первые кадры — женщина, парк, двадцать пять лет, может быть. Светлые волосы, скамейка, деревья, солнце с какой-то стороны. Улыбается в камеру. Просто портрет. Обычный. Второй кадр — она же, ближе. Третий — ещё ближе.

К тридцать шестому лицо заполняет весь кадр. Глаза. Губы. Родинка на виске.

Увлёкся портретами. Бывает же. Антон вспомнил себя, как снимал бывшую на «Зенит» когда-то — плёнка кончалась на пятнадцатом кадре. Не хватало терпения, или она уходила, ну, не важно уже.

Вторая кассета. Другая женщина. Тёмные волосы, чёлка какая-то. Парк... тот же, что ли? Присмотрелся. Фонарь на фоне, урна, скамейка с гнутой спинкой. Да, тот же парк. Та же скамейка. Или похожи все скамейки на одно лицо?

Но лицо — другое.

Тот же приём: далеко, средне, близко, крупно. К тридцать шестому кадру — зрачки. Расширенные. Чёрные. Или это просто зерно плёнки, которое видится везде?

Третья. Четвёртая. Пятая. Кассета за кассетой.

В наушниках Nautilus Pompilius — старый альбом, который для долгой работы на повтор. Бутусов поёт: «Я ломал стекло, как шоколад, в руке, я резал эти пальцы за то, что они не могли прикоснуться к тебе...» Слова какие-то тяжёлые. Совсем не подходят к фотографиям.

Обычно не вслушивается. Сейчас — вот зацепило.

Шестая. Седьмая. Восьмая. Каждая кассета — новая женщина, тот же парк, одна и та же схема: приближение. Кадр за кадром — ближе, ближе. Как будто между щелчками затвора фотограф делал шаг. Шаг, щелчок, шаг, щелчок. Камера просто считала.

На восьмой что-то треснуло.

Женщина не улыбается. Первые кадры — да, стандартная поза, полуоборот, рука на колене. Но дальше... дальше в плечах напряжение. Брови сведены. Мелочь, можно сказать, но Антон двенадцать лет смотрит на лица через сканер. Он видит такое.

К двадцать пятому кадру не в объектив смотрит, а мимо него. На фотографа. Через линзу, как сквозь стекло — на того, кто там, позади аппарата.

Тридцать шестой кадр. Ладонь. Вытянута вперёд. «Стоп». Слова на ладони. Или просто ладонь, которая говорит: не подходи.

Наушники снял. Тишина в подвале. Гудит сканер. Капает кран — два месяца собирается починить, да ни как. Позвонить сантехнику — полминуты работы, но эти полминуты никак не наступят. Сквозь стену — басок чужой, глухой. Соседи опять репетируют, одно и то же, бридж никак не могут нащупать.

Девятая. Десятая. Одиннадцатая. Ещё.

Женщины. Разные. Блондинки, брюнетки, рыжая одна с веснушками на переносице. Двадцать пять, тридцать пять, где-то между. Все — в парке. Все — с этой одной схемой приближения. На некоторых плёнках улыбки сквозь весь кадр. На других — где-то в середине перелом. Напряжение. Ладонь. Стоп.

Четырнадцатая. И это другое.

Не парк совсем.

Комната. Стены голые, бежевые, мёртвые. Стул посередине. Лампа над ним — жёсткий, белый свет, как на допросе, да. Женщина сидит. На первых кадрах сидит, да. К двадцатому — глаза зажмурены. К тридцатому — стул сдвинут уже, или она сдвинулась?

Тридцать шестой кадр. Пустой стул. Женщины — нет.

Вот и всё. Её нет.

Встал. К раковине подошёл, открыл кран, руки под воду — холодная, хлорная, кипелась где-то далеко в московских трубах. Руки пахнут фиксажём, кислый, противный запах, который обычно даже не замечаешь. Сейчас от него мутит. От простого запаха.

Можно не проявлять остальное. Позвонить этому Р.А., сказать: забирайте. Или молча выбросить коробку Nike в контейнер на углу, на Покровке, и забыть. Никто же не узнает. Плёнки столько лет в чьей-то квартире пролежали — ещё полежат, вечность найдут себе где-нибудь.

Он проявил пятнадцатую. Потому что должен был.

Парк опять. Женщина. Приближение. Но на фоне первых кадров — далеко, не в фокусе — фигура. Мужской силуэт какой-то. Вот на первом кадре, вот на втором, вот на пятом. К десятому — ближе. К двадцатому — это уже не фон. Силуэт стоит за плечом женщины, и она его не видит, не подозревает.

Тридцать шестой кадр. Только он. Спиной к камере. Куртка, джинсы. Фотоаппарат на шее. Второй фотоаппарат. Так кто же снимал фотографа? Таймер, что ли? Нет... угол неправильный, расстояние неправильное.

Кто держал камеру? Вот в чём вопрос.

Телефон достал. Номер с записки набрал. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Семь. Обрыв. Не автоответчик. Не «абонент недоступен». Просто — тишина, и вот всё.

Пересчитал. Пятнадцать плёнок проявил. Двадцать шесть разных женщин, может чуть больше. Некоторые повторялись — узнаёшь по серьёжкам, по родинке, по шраму на подбородке. Двадцать шесть, или двадцать семь. В коробке — ещё пять кассет, которые не трогал.

Двадцать кассет. По тридцать шесть кадров. Семьсот двадцать снимков. Или сколько там.

«...Я хочу быть с тобой, я так хочу быть с тобой, и я буду с тобой...»

Наушники на столе. Забыл выключить. Музыка сочится, как из-под воды, тихо, тихо. Бутусов повторяет, повторяет, повторяет — и в красном свете подвала слова звучат совсем по-другому. Совсем не так, как надо.

Шестнадцатую кассету заправил руками, которые уже не слушаются. Дёрганые какие-то.

Проявитель. Стоп-ванна. Фиксаж. Промывка. Сканер. Автомат. Мышцы знают.

Не парк. Не комната. Третье.

Лестница. Узкая. Бетон. Обшарпанный. На стене граффити — буква «Д» маркером, чей-то номер, как будто адрес. Восемь ступенек. Вниз.

Дверь. Серая. Железная.

Табличка. Вывеска. Его вывеска.

«Серебро».

Его дверь. Его лестница. Его восемь ступенек. Ему уже известных.

Кадр за кадром — приближение. Дверь ближе. Ручка видна. Скважина замка. Царапина на краске — он сам её оставил, когда стеллаж в сентябре затаскивал. Помнит это.

Тридцать шестой кадр. Внутри. Его лаборатория. Его сканер, его раковина, его кран, что подтекает два месяца. Красный свет. Снимок сделан отсюда, отсюда же — кто-то стоял здесь. В его подвале. У его стены. На его территории.

Старая фотография? На стеллаже коробки Ilford HP5 — октябрь. Значит — после октября. Недавно. Совсем недавно.

На дверь посмотрел. Замок — только снаружи. Изнутри — пусто, ничего. Он никогда об этом не думал раньше. Зачем запирать изнутри, если ты один в подвале? Зачем нужна защита изнутри?

Если ты один.

В коробке осталось четыре кассеты. Он их не открывал. Не трогал.

По лестнице вверх. Восемь ступенек — каждую считал. Вышел на Покровку. Десять вечера, дождь, жёлтые фонари на асфальте, мокром. Стоял, дышал. Воздухом, не фиксажём, не красным светом подвала. Просто воздухом, холодным, грязным.

Потом записка вспомнил. «Забор — через неделю».

Плёнку принесли во вторник. Курьер, синяя куртка, коробка Nike.

Сегодня — понедельник. День последний.

Завтра они придут. Завтра.

Дорога кончилась. Просто — и всё. За Ольховкой асфальт потерялся, превратился в щебень, потом в рыжую грязь, потом вообще в направление. Лена выключила навигатор. Минут двадцать он истошно вещал из динамика, совершенно не совпадая с тем, что было за окном.

Верхние Гари. На карте — четырнадцать домов. Она насчитала девять, может, десять — издалека сложно. Один вроде полуразвалился. Или это сарай. Кто его знает.

Навигатор тоже кто его знает.

Георгий Ильич Басов. Инна, редактор, назвала его «знаменитым керамистом-отшельником». Смешно. Женщина вообще любила громкие слова. Журналу нужен был материал — фотки мастерской, интервью, портрет на фоне печи. Она ковыряла суши палочкой, которая стоила больше, чем его вазы на дешёвых аукционах. «Гений, — сказала, не глядя. — Его покупают в Японии». Может, и правда. Но жить здесь — при такой интернет-славе — странновато. До места доехать казалось почти нереальным: дороги нет, лицо у навигатора совсем беспомощное, будто он, как и картографы, когда-то добрался сюда, поплакал и уехал назад.

Дым нашла первым. Белый, плотный — валил из трубы в неподвижный июльский зной. Кто жжёт в июле? Смешно. Печь же. Для обжига. Логично. Она это проговорила вслух, и голос прозвучал неловко, как ложь.

Постучала. Ещё раз. Дверь не была заперта. Изнутри — радио.

«Тем, кто ложится спать...»

Цой. Кассета, явно переписанная раз двадцать минимум — плёнка кое-где провисла, звук плыл. Голос утопающего, всё подряд тонет в шипении и вдруг всплывает, и опять назад.

Первый этаж был мастерской. Нет, первый этаж — это была мастерская. Полки от пола до потолка. На каждой полке — лица. Не горшки. Не вазы. Маски. Глиняные, твёрдые как камень, в натуральную величину. С закрытыми глазами и чуть приоткрытыми губами. Десятки штук. Женские, мужские, молодые, старые, совсем высохшие лица и лица с морщинами у глаз, с ямочками. Каждая маска была кем-то. Конкретным. Узнаваемым. Лена подумала — посмертные? Нет. Слишком живые для этого. В них была жизнь, какая-то... да, живые они были просто. Каждая родинка, каждая морщинка — это чьё-то реальное лицо, отпечатанное в глине и обожженное.

— Вы из журнала?

Обернулась. Он стоял в проёме двери. Невысокий мужик, жилистый, лет шестидесяти — или семидесяти, черт его разбери. В фартуке, забрызганном глиной серой, липкой, свежей. Руки тоже. Глина повсюду — под ногтями, в трещинах кожи на ладонях, даже в волосах на предплечьях. Человек, слитный с материалом.

— Лена. Корнеева.

Протянула руку. Его ладонь была как наждачная бумага, грубая, ранящая. Она пожалела сразу.

— Чаю?

Он не дождался ответа. Прошёл на кухню, загремел чайником, водой. На кухне пахло чем-то сладким, не едой, не травами. Подгоревший сахар? Нет, что-то другое. Тяжёлое, густое, оно висело в воздухе, как занавес невидимый, и она его вдохнула, пройдя сквозь него.

— Все они ваши? Маски-то?

— Мои. — Поставил кружку перед ней. Чай мутный, с веточкой чего-то. Чабреца, может. — Я их леплю с натуры. Приглашаю модель, она сидит, я работаю. Два-три часа на сеанс, редко больше.

— И люди сюда приезжают? В такое... — Она не доделала предложение.

— Удивитесь. — Улыбнулся он. Улыбка нормальная, даже тёплая. Она заметила — на входной двери висел замок. Амбарный. Тяжёлый, старый. А дверь не заперта? Странновато.

На втором этаже ей показали комнату. Маленькая, чистая. Окно выходило на сад, и сад был просто дикий — зелень какая-то буйная, ненормальная, будто землю кормили стимуляторами, все эти помидоры с кулак детский, георгины выше забора, куча компоста метра три в высоту у дальней стенки.

— Земля хорошая, — заметил Басов, видя её взгляд. — Чернозём жирный. Прёт всё.

Ночью спать не удалось. Жара, комары, и этот запах — сладковатый, тяжёлый — теперь откуда-то из форточки, прямо с ночным воздухом. Печь горела в сарае: через окно видны были оранжевые отсветы на стене. Два часа ночи. Он там, в сарае, что-то обжигал.

Радио внизу играло. Цой, кажется, или кассета по кругу, застряла в вечном повторе, все одно и то же: «те, кому нечего ждать, садятся в седло...» Слова не меняются, музыка не меняется.

Утром она сделала что-то глупое. Или единственно правильное — зависит от того, как день закончится.

Полезла в сарай. Хотела снять печь для журнала — кадр будет нормальный, обжиговая печь мастера. Логично. Она подумала это слово и себе не поверила, как в прошлый раз.

Печь оказалась не деревенской. Промышленная. Газовая, толстые шамотные стенки, цифровой термодатчик. На дисплее — 1200°C.

Тысяча двести.

Для керамики достаточно восьмисот, для фарфора тысячи, может, чуть больше. Тысяча двести — это уже совсем другое. Совсем другое дело.

(Какое именно — она себе запретила думать.)

За печью, в щели между кирпичами и стеной, рука нащупала мешок. Полиэтилен, узел завязан. Внутри — платье. Летнее, хлопок, с подсолнухами. Сорок четвёртый размер, может, сорок второй; она зачем-то посмотрела на бирку. И ещё сумочка — маленькая, кожзам, короткий ремешок. Пустая. Ни документов, ни ключей. Ничего.

Одно не сходилось: платье было свежим. Не пыльное, не пожелтевшее, совсем свежее.

Она запихнула мешок обратно, спешно, руки тряслись. Может, ничего. Старая одежда. Может, модель что-то забыла после сеанса, или жена какая-то, бывшая. Бывает же такое.

Бывает?

Вышла, наткнулась на него прямо у двери. Он стоял ровно в проёме, прямо, как будто ждал. Улыбался.

— Нашли что-нибудь?

Вечером она снимала мастерскую, он рассказывал — про глину, температуры, японскую технику раку, что глина — единственный честный материал, помнит каждое прикосновение. «Пальцы оставляют след, — говорил, перебирая маски на полке, трогая их как живые лица. — Глина помнит. Глина не врёт». Она кивала, записывала, думала о платье с подсолнухами. О том, что телефон здесь не ловит с самого приезда, ни одной палочки. О том, что её машина на единственной дороге, а дорога видна из его окна.

Пересчитала маски вечером. Сорок три. Сорок три лица, закрытые глазами. Сорок три модели, которые приехали в место, откуда не позвонишь никому.

Перед сном проверила дверь. Замка изнутри не было. Щеколда была, латунная, простая, но только снаружи. Изнутри — ничего. Ни крючка, ни задвижки. Дверь, которую можно запереть только с той стороны.

Она стояла у окна, смотрела на сад. Печь пульсировала оранжевым в тёмном сарае. Запах стал привычным — она его больше не выделяла из воздуха. Это пугало больше всего.

На полке у кровати — книга. «Технология обжига керамических масс», 1978 год. На полях — пометки карандашом, мелкий почерк. Страница сто сорок: «Костная мука — добавка для повышения прочности. Температура полного распада органики — 1100–1200°C. Время цикла — 2–3 часа». Рядом с фразой «полный распад» — маленький рисунок, кривой смайлик. Точки-глаза, дуга-улыбка.

Она закрыла книгу.

Внизу хлопнула дверь. Шаги по лестнице — медленные, ровные. Третья ступень скрипнула. Она это запомнила.

Четвёртая.

Пятая.

Он мурлыкал что-то. «Спокойная ночь...»

Шаги остановились перед её дверью.

Тишина.

Минута. Две. Восемь — кто считал. Лена стояла босиком и смотрела на щель под дверью. Тень. Неподвижная. Широкая.

Потом шаги двинулись дальше, наверх, на чердак. Скрипнула дверца. Стало тихо, как при гробе.

До рассвета не спала. В четыре утра — небо серое, птицы кричат как безумные — собрала рюкзак, спустилась (пропустив третью ступень), вышла к машине. Ключ в замок зажигания. Повернула.

Мотор не запустился.

Ещё раз. Ещё.

Открыла капот. Даже в предрассветном свете видно: провода зажигания отсоединены, аккуратно уложены рядком на аккумуляторе. Параллельно. На одинаковом расстоянии друг от друга.

Как маски на полке.

— Уже уезжаете?

Он стоял на крыльце. В фартуке, с кружкой чая. Улыбался.

Из сарая тянуло сладким.

Двести тридцать квадратов по документам. Двести девятнадцать по лазерной рулетке.

Одиннадцать. Квадратных метров. Просто исчезли.

Геннадий Маркович расставил штатив, щёлкнул — замер записан. Потом вытащил блокнот, переписал цифру от руки. Привычка, да. С девяностых, когда в БТИ начинал, бегал по коммуналкам, каждый сантиметр карандашом, потому что планшеты сдохнут, батареи сядут, а вот блокнот — вот он. Двадцать восемь лет прошло. Ноги знают: где пол проседает, они сразу чувствуют.

Дом стоял на Ткацкой. Когда-то купцы здесь жили, потом уплотнили под коммуналку, потом расселили, потом двадцать лет никого. Теперь фонд какой-то выкупил, бутик-отель хочет. Геннадию — техобследование. Рутина.

Четыре окна на фасаде. Штукатурка желтовато-серая (или серо-жёлтая, кому какая разница). Трубы ржавые. Крыльцо — просело на правый угол. По провинции таких домов встречаешь постоянно, не считаешь уже.

Но одиннадцать метров.

Точнее — десять и восемь десятых, если считать без округления. Наружный периметр минус сумма внутренних помещений — и цифра не сходится. Не бывает такого. В старых домах расхождение, да, случается: полкирпича тут, перегородка потолще там, но чтобы целая комната? Целая комната, которую никто не документировал?

Он простучал стену. Между кухней и тем, что на плане обозначено как «кладовая №2». Глухо. Выше простучал — опять глухо. Стена в полтора кирпича. Для внутренней перегородки — мясо жирное, как говорится.

Наушники из кармана, включил плеер. Батарейка — неделю держит, надёжнее любого аккумулятора. Жена смеялась над этим плеером (кнопочный, чёрный, древний), но дело не в ностальгии. Цой звучит ровно, темп подходит для работы: шаг, замер, запись, шаг, замер, запись.

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней, небесный пастух пасёт облака...»

На втором этаже хуже. Коридор заканчивается раньше — на метр восемьдесят раньше, чем надо. За последней дверью справа — стена. Обои цветочные, выцветшие в серо-мутный цвет. А за ней, если верить плану, здание ещё метра два продолжается.

Он постучал.

Пустота.

Не кирпичная кладка — нет. Гулкий стук, ватный, как по крышке большой пустой коробки, в которой что-то было давно.

Геннадий снял наушники. Музыка тонко просочилась в тишину, и он нажал паузу.

Пауза — это не то же самое, что тишина. Дом скрипел, потрескивал, где-то капало. Нормальные звуки, тысячу раз слышал. Но теперь, перед этой стеной — каждый звук ложился иначе, тяжелее, как будто давил.

Перочинный нож из кармана, поддел обои. Под обоями — ещё обои. Под теми — газета. 196... — дальше оборвано. Под газетой штукатурка, в ней контур. Дверной проём, заложенный в полкирпича, оштукатуренный наспех, криво — видно, что не каменщик работал. Кто-то торопился.

Всё встречалось: замурованные окна, заложенные проёмы, ниши, подвалы, о которых хозяева не знают. Но комнату, которой нет ни на одном плане — советском ли, дореволюционном, кадастровом — комнату, которую стёрли, — такое... Ни разу.

Подвал.

Он спустился. Геннадий подвалы не любил — враньё, ненавидел — не из-за страха, из-за запаха. В каждом свой запах, но этот: сыростью (разумеется), и ещё чем-то, сладковатым, химическим, въевшимся в кирпич глубоко. Не хлорка. Не известь. Что-то посередине, давящее, липкое. Он принюхался, пытаясь определить — не получилось. За двадцать восемь лет научился определять любой запах в любом подвале. Но не этот. И от этого стало мерзко на душе.

Фонарь — бойлерная. Котёл чугунный, старый, горбатый, довоенный. Для дома на двести тридцать квадратов котёл был раза в три, в четыре великоват. Топка — как разинутая пасть. Сунул фонарь внутрь: зола в серо-белую корку спёкшаяся, и запах — тот самый, сладкий — здесь гуще, навязчивее.

Рядом с котлом жёлоб. Чугунный. Наклонный. Ведущий вверх, в перекрытие. Геннадий задрал голову, повёл лучом. Жёлоб врезан в пол первого этажа. Шестьдесят сантиметров в диаметре. Как мусоропровод, только здание, где мусоропровода быть не могло — не тот год, не та конструкция.

Зачем.

Написал в планшет, потом в блокнот: «жёлоб чугун. d~60, подвал-1 этаж, назначение неясно». Поднялся наверх.

На первом этаже, под вздувшимся линолеумом коридора, прямо над местом, где жёлоб упирается в перекрытие — люк. Семьдесят на семьдесят сантиметров. С петлями. Достаточный, чтобы...

Он не стал додумывать.

Кухня. Геннадий сел на подоконник, отвинтил крышку термоса. Чай чёрный, крепкий, без сахара — сахар в чае это для людей, которые не уважают чай. Жена каждое утро с утра заваривает, в синий мятый термос (ручка отколота, двенадцатый год работает), на прошлый Новый год подарила новый, красивый, с кнопкой. Спасибо, сказал. Термос в шкафу стоит.

Руки не тряслись. Это важно. Геннадий Маркович не из тех, у кого трясутся руки.

Но.

Планшет, адрес: Ткацкая, 11. Кадастр — ничего. Объявления старые. Заметки о расселении. Поиск: «Ткацкая 11 история дома». Краеведческий форум, пост от четырнадцатого года, пользователь «АрхивариусЪ»:

«Дом строил купец Ершов в 1880-х, после революции под коммуналку уплотнили. В 40-х часть помещений занял доктор С., принимавший частным порядком. К доктору обращались люди, желавшие уехать — помогал с документами на переезд. Некоторые, по слухам, уехать не смогли. Точнее — не появились. В 53-м доктора забрали, дальнейшая судьба неизвестна. Дом переведён в жилфонд.»

Люди, желавшие уехать. Помогал с документами. Не появились.

Комната без выхода — с дверью, которая открывается в кирпич. Жёлоб. Огромный котёл. Запах, который не определяется.

Он допил чай. Остыл, да. Впрочем, и горячим чай был так себе — к обеду чабрец выветривается, это известно.

К выходу пошёл. На лестничной площадке между первым и вторым — остановился.

Отверстие в стене. Круглое, два сантиметра в диаметре, на уровне глаз. Изнутри гладкое, отполированное. Не временем — руками. Кто-то часто, долго прижимался лицом к этой стене. Внутри стекло — мутное, но не непрозрачное.

Глазок.

Наклонился, посмотрел.

Глазок выходил в ту комнату. Пятиугольную. На стенах — царапины, на высоте вытянутой руки и ниже, до плинтуса, параллельные, частые, какие-то... навязчивые. Дверь, которая открывается в кладку. Отсюда видна целиком комната. Витрина. Операционная из ординаторской, если хотите.

Кто-то стоял здесь. На досках этой площадки. Прижимался глазом к стеклу.

И смотрел.

Геннадий отшатнулся. Под рёбрами — глубже, в солнечном сплетении — что-то дёрнулось, как рыба на крючке. Прислонился к перилам. Дерево, тёплое, гладкое — приятное на ощупь. А в доме ничего не должно быть приятным.

Март за окном. Серый, без свойств. Ни снега, ни солнца, ни ветра. Геннадий сел в машину, закрыл дверь, минуту сидел, руки на руль. Не тряслись.

В блокноте замеры, цифры, пометки. Напишет: «выявлены незадокументированные конструктивные изменения, рекомендуется обследование с частичным вскрытием ограждающих конструкций». Сухо, технично. Никто до второй страницы не дочитает.

Магнитола включилась сама:

«Город стреляет в ночь дробью огней, но ночь сильней, её власть велика... Тем, кто ложится спать — спокойного сна. Спокойная ночь.»

Выключил. Посидел. Включил обратно.

На выезде из двора притормозил, глянул в зеркало. Дом стоит — серый, тихий. Четыре окна на втором этаже.

Четыре снаружи. Три изнутри.

Одну комнату он нашёл. Но десять и восемь десятых квадратных метров — это больше, чем одна комната. Это... много ещё.

Геннадий уехал. В блокноте остаётся цифра, обведённая дважды: 10,8.

Дом остался на Ткацкой. Стоит. Ждёт.

Двадцать три года. Вера Ситникова ровно столько же знала одно: Ковальские — враги. Дед это повторял. За завтраком, за ужином, просто так, между делом. Мать не забывала — перед сном обязательно припомнит. Даже кот щурился в сторону их дома, как будто вывод этот вбили ему в голову тоже. Что именно не поделили семьи — версия менялась каждый раз. То ли земля. То ли деньги, которые кто-то где-то должен был вернуть. То ли женщина, и тут голоса вырастали, становились злыми. Предательство в девяностых — вот о чём говорили потом, но тихо, как о чём-то неловком. Были ли это большие предательства? Понять было сложно. Все предавали всех, и никого это особенно не трогало. Вера не уточняла, в общем. Зачем? Ненависть давно уже стала фоном, обоями — висит себе, привыкли, и кто клеил, откуда — никто не помнит.

А потом случился февраль.

«Базилик» на Пушкинской — ресторан, в котором днём рождения подруги оказалась Вера. Опоздала. На сорок минут, если считать точно. Троллейбус встал; каблук сломался, конечно; лужа — неизбежно. В таком порядке всё это происходило. Единственное место, которое осталось — с краю, спиной к столику. Она заняла этот стул, потянула мокрый шарф через голову, велела вино (нет, постойте, воду), и всё-таки вино — услышала за спиной смех.

Не громкий. Знаете такой? Когда человеку действительно смешно, а не для публики показывает. Что-то в этом звуке — зацепило её. Обернулась.

Марк Ковальский.

Не сразу узнала, это да. В четырнадцать лет видела его в последний раз — нескладный, уши торчат, через забор орёт что-то, а дед грозит ему кулаком, красный от злости. Сейчас ему двадцать шесть, может быть, чуть больше. Уши — они всё ещё были, конечно, видны. Но остальное... просто. Изменилось. Вот и всё.

— Ситникова? — Щурится. Это привычка у него — щуриться, как будто свет вечно режет глаза. Глаза серые, и по краям — какая-то рыжина, как у кошки определённой породы, помните? — Не может быть.

— Может, — ответила Вера. Отвернулась.

На этом, казалось бы, конец. Должно было кончиться.

Но ресторан — ведь тесный, вечер длится, вино красное, и не слабое совсем. К десерту компании перемешались. Кто-то кого-то знает, кто-то работал где-то рядом, связи — вот они. Марк вдруг оказался через два стула, потом через один, потом прямо рядом сидит.

— Твой дед до сих пор яблоки через забор швыряет? — спросил он.

— Дед умер.

Молчание. Он поставил бокал на стол.

— Прости. Не знал я этого.

— Два года назад. Инфаркт был.

— Мой отец тоже. — Голос стал тише, совсем другой. — Нет, не инфаркт. Инсульт. Прошлый апрель.

Вера посмотрела на него — по-настоящему, без фамилии, без ненависти, которая была как привычка. Лицо у него усталое. Не просто не выспался — нет, долго нёс что-то, тяжёлое, и это видно. Морщина между бровями, ранняя, злая. Руки крупные; ногти короткие, чистые; на безымянном левой — полоса белая, от кольца была. Был женат когда-то? Или просто перстень носит? Вера заметила, что ей интересно. Неприятное, горячее любопытство — как трогать языком дырку после зуба.

Проговорили они до самого закрытия.

Об ерунде. Обо всём сразу. О том, что в «Базилике» базилика слишком много кладут — видимо, название оправдывают; о том, что февраль — отвратительный месяц, ни зима, ни весна, а что-то в между; о том, что Марк мебель реставрирует — звучит красиво, а на деле чужие стулья чинит; о том, что Вера английский преподаёт детям, и дети, вопреки тому, что говорят, жестокие необычайно.

Семьи не трогали. Обходили эту тему, как лужу грязную. Но лужа была — огромная, чёрная, в середине разговора, и оба это видели.

***

Три дня спустя — сообщение. Откуда номер? Потом выяснилось — у общей знакомой. Текст: «У меня есть стул, которому 120 лет. Хочешь посмотреть?»

Вера набрала ответ. Стёрла. Набрала по-другому. Стёрла снова. Потом: «Во сколько?»

Мастерская. Подвал на Литейной. Низко — потолки висят, хочется нагнуться. Запах: лак, пыль от дерева, и ещё что-то, тёплое, неуловимое. Стул правда был. Ножки гнутые; обивка из бархата, местами — прожжено сигаретой, три дырки ровно.

— Кресло адвоката Петровского, — сказал Марк. Не обернулся. Шлифует что-то; бицепс под рукавом ходит ритмично, и это было... Вера отвела взгляд. — Тысяча девятьсот третьего года. Пережило две революции, блокаду, троих котов.

— А четвёртого кота не пережило?

— Четвёртый был особенно жестокий.

Вера засмеялась. Не хотела смеяться — но засмеялась. Он обернулся на звук, и произошло что-то маленькое, как трещина в стекле — незаметное, но уже там. Они смотрели, и в подвале стало узко вдруг, не хватало воздуха.

— Мне нельзя здесь, — сказала Вера. Без кокетства. Серьёзно совсем.

— Знаю.

— Мать убьёт меня.

— Моя — тоже.

Тишина. После этого он вернулся к креслу, работает дальше; а она села на верстак и смотрит. Час. Полтора, может быть. Молчат они почти; молчание густое, как варенье, плотное.

Когда Вера уходила, он сказал:

— Завтра приходи. Комод у меня есть. Восемнадцатый век.

— Мебелью меня заманиваешь?

— Работает же.

***

Она приходила. Раз. Другой раз. Пятый уже. Явка получилась подпольная — пароль (три стука в железную дверь); конспирация (телефон беззвучный, имя в контактах странное — «Стоматолог»); этот вкус запретного, от которого сухо становится во рту и что-то под рёбрами колотит, вибрирует.

Марк был странный. Не опасный — Вера не любит это слово, пошлое, из романов дамских. Именно странный. Замолчит на полчаса, уходит в мебель, в работу, лицо становится чужое, далёкое, как будто он уходит в другой город. А потом вдруг скажет что-то — так точно, что Вера вздрагивает. «Ты грызёшь нижнюю губу, когда сама себе врёшь. Вот. Сейчас — грызла».

Март. Промозглый месяц, собачий. Вера пришла позже. Марк сидит в полутьме; только настольная лампа горит, тени по стенам ломаются, резкие, уродливые.

— У матери был разговор, — сказала Вера, пальто не снимая. — Спросила, почему я пахну лаком.

— Что ты сказала?

— Ногти крашу. Она не поверила. Марк. Она же не дура.

Он встал. Подошёл. Близко — слишком близко. Вера чувствовала запах: дерево, кофе, что-то его, своё собственное, тёплое, от чего хотелось закрыть глаза и не открывать никогда.

— Можем прекратить, — сказал он. Голос ровный, но пальцы — видела Вера — край фартука сжали. — Если ты хочешь.

— Не хочу я.

— И я не хочу.

Между словом «хочу» и тем, что было после, — мгновение или минута прошла. Или просто время забыло считать. Его губы, сухие, жёсткие, со вкусом кофе; её руки, вцепившиеся в воротник рубашки так, что ткань хрустнула под пальцами. Поцелуй не нежный. Не романтичный совсем. Отчаянный. Как вдох после того, как долго под водой. Как удар о землю — больно, но живой, горячий.

Отстранились одновременно. У Марка глаз дёрнулся — влево, вправо, как будто строку перечитывал.

— Плохая идея, — сказал он.

— Ужасная.

— Катастрофа полная.

— В семь завтра?

— В шесть. Раньше приходи.

***

Телефон. Три часа ночи. На тумбочке пляшет; мать.

«Видели тебя. С Ковальским. Возле подвала его».

Вера сидит на кровати, колени трясут. Не от страха — от злости, от возмущения. Двадцать три года, взрослая, а трясётся перед матерью, как ученица перед директором.

— Мам, это не то, что ты—

— Приезжай. Утром. Есть разговор.

Гудки. Конец.

Вера набирает Марку. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Голос — хриплый, сонный, чужой.

— Нас видели.

Молчание. Долгое.

— Марк?

— Слышу я. — Пауза, шорох. Сел, наверное, в кровати, рукой по лицу провёл — Вера это представила так ясно, что заболело. — Приезжай ко мне. Сейчас.

— Сейчас? Ночью?

— Да. Прямо сейчас. Разберёмся. Собираться — соберёмся. Утром.

Вера клавишу нажала. Повесила. Окно — чёрное; двор чёрный; фонарь мигает, контакт барахлит где-то. На соседском подоконнике дымчатая кошка вылизывает лапу, вид такой, будто ей принадлежит весь город, измученный, грязный, её город.

Вера надевает пальто поверх пижамы. Движения механические.

У двери остановилась. На полке — фотография. Дед. Чёрно-белая, строгая, старая. Смотрит в объектив с выражением, которое Вера всегда считала суровостью, гневом. Сейчас — показалось ей тоска. Обычная. Человеческая.

«Может, вы тоже кого-то не поделили? — подумала она. — Может, тоже — кого-то? И война эта не о земле?»

Фотография не ответила, разумеется.

Вера вышла в ночь.

Март пахнет талым снегом и бензином. Город пуст — такси, тени, только стук каблуков по асфальту, гулкий, неровный, как пульс чужой.

Чем это кончится — не знает. Скандал. Разрыв. Ещё одна трещина между семьями — или мост из старых досок, хлипкий, дрожащий, но всё же мост.

Одно знает: в подвале на Литейной горит свет. Ждут.

Дима брал любые заказы.

Свадьбы. Утренники. Какие-то отпуска в Анталии — девяносто минут плоского моря и зафиксированная на плёнку скука. Платили, конечно, не щедро: тысяча за кассету, полторы за бобину, три, если плёнка посыпалась и требовалась склейка. Подвал на Ткацкой, который он арендовал у ТСЖ, источал сырость и — если поднести нос — явный запах мышей. Зато там было спокойно, дёшево, и никто не интересовался, зачем человеку три монитора сразу.

Оцифровка — это не магия. Воткнул кассету. Запустил захват. Жди, пока полоска прогресса медленно, медленно доползёт до конца. Если повезёт — подкрутишь яркость, вытянешь звук чуть выше. Если нет — вообще ничего не делаешь, просто сидишь.

Одиннадцатого числа.

Он запомнил именно потому, что карта была совсем пустая, и уже прикидывал — не попросить ли смену в «Додо» на вечер. Позвонила женщина. Голос — сухой, деловой, хриплый. Архив, говорит. Городской. Нужно оцифровать коллекцию восьмимиллиметровых плёнок. Двадцать три ролика, представляешь. Материалы передали родственники покойного. Какой-то туристический кружок для подростков, юга город — название Дима не запомнил. Что-то там с окончанием на «-мысск» или на «-горск». Все эти маленькие южные города на одно лицо: каштаны, жара, одна школа на целый район.

Дима согласился сразу. Архив — это хорошо. Архив платит по акту, а не «переведу завтра, честное слово».

Коробку доставил курьер. Картон, скотч, внутри — жестяные кассеты, пластиковые. Каждая в пакете с наклейкой. Почерк мелкий, аккуратный, учительский: «Поход №4. Июнь 1979», «Слёт юных туристов. Сент. 1981», «Тренировка. Переправа. Март 1980». Двадцать три штуки. Пронумерованные. Всё как надо.

Первый ролик.

Его воткнул. Изображение дёрнулось, полосы поплыли, потом стабилизировалось. Горы. Палатки. Подростки в штормовках, загоревшие, короко постриженные. Кто-то мешает котелок на костре. Мальчик лет тринадцати держит рыбу к камере — маленькая, кривая, но он на неё смотрит, как на трофей. Советское лето. Обычный туристический кружок. Дима мог бы не смотреть, но глядел — просто нечего было делать. Работа проста: запустил, сидишь, ждёшь. В наушниках — плейлист, который гонял годами, без разбора: Кино, Наутилус, какой-то случайный трек из рекомендаций, который когда-то залайкал.

Второй. Третий. Речка, мальчик свалился в воду — остальные смеются. Взрослый входит в кадр: высокий, худощавый, в очках, коротко стриженый. Улыбается. Дети вокруг него — как будто намагничены. По движению его губ (звука нет) разбирается: «Сергей Палыч, Сергей Палыч!»

Сергей Палыч.

На пятом ролике.

Дима почувствовал впервые — не совсем то.

Камера, до этого просто честно снимавшая костры и палатки, начала задерживаться на одном мальчике. Светловолосый, худой, двенадцать, максимум тринадцать лет. Камера наезжала медленно, очень медленно на его лицо, держала крупный план — секунд пятнадцать, может двадцать. Мальчик не знает, что его снимают. Потом — резко переходит на горы, на реку, на общий план. На остальных.

Может быть, он просто так решил снимать?

Седьмой ролик. Не показалось. Крупный план снова, но уже другой мальчик. Тот же тип, вот именно — тип: светловолосый, тонкий, с большими глазами. Камера движется, как ладонь — медленно, как если бы гладила. По затылку Димы прошёл холодок, мерзкий, как мокрая тряпка на спине. Тот холодок, когда тело понимает раньше, чем мозг разберётся, в чём именно дело.

Он стянул наушники.

Тишина.

В подвале тишина не пустая. Капает где-то в трубах — неритмично, капает, потом перестаёт. Перекрытие поскрипывает. Монитор жужжит голубым светом. Дима сидел, и кадр на экране не двигался: лицо мальчика, зернистое, чуть размытое. 1981 год — по наклейке. Этому мальчику сейчас за пятьдесят.

Если он вообще жив.

Он вернул наушники. Запустил следующий ролик. В плейлисте что-то произошло, переключилось, и из динамиков, тонко, по-детски, зазвучало:

«Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко, не будь ко мне жестоко...»

Откуда эта песня вообще взялась в его плейлисте — Дима не знал. Алгоритм сошёл с ума? Случайность? На экране дети сидели кружком, а Сергей Палыч стоял среди них, улыбался, и строчка про чистый исток, про прекрасное далёко, легла на картинку так, что у Димы что-то произошло со скулами, с дыханием.

Он выключил музыку.

Девятый. Десятый. Одиннадцатый. По пятнадцатый ролик — уже не на фоне. Впялился. Камера с каждым годом откровеннее: долгие планы на одного мальчика, потом на другого, странные упражнения — мальчики висят на верёвках, на брёвнах, на деревьях, обмякают от усталости. Сергей Палыч страхует. Обнимает за плечи. Со стороны — это выглядит как забота. Если не знать. Если не замечать, как камера цепляется именно за те моменты, когда ребёнок устаёт, когда голова запрокидывается, когда всё тело повисает.

Дима закурил прямо в подвале.

Впервые за три года.

Шестнадцатый ролик. Наклейка: «Учебный фильм. Первая помощь. 1982». Сергей Палыч объясняет, жестикулирует. На земле лежит мальчик — пострадавший, по сценарию. Камера на штативе, всё чинно, официально. Но мальчик пытается встать, а Сергей Палыч, мягко, почти нежно, его укладывает обратно. Ладонь на затылок. Ребёнок замирает. Что-то в этом жесте — Дима потом не смог бы объяснить, если бы его спросили. Но тело объяснило за него: он отъехал от стола на стуле и упёрся спиной в стену.

Минут четыре, может семь, сидел так.

Сигарета догорела до фильтра. Он не заметил.

Двадцатый. Двадцать первый. Двадцать второй. Походы, слёты, лагеря. Всё те же мальчики, или уже совсем другие, но абсолютно такие же. Тип не менялся. За двадцать лет — ни на грамм не менялся.

Потом Дима открыл двадцать третью кассету.

Под основной бобиной, завёрнутая в тряпку с выцветшими якорями, лежала ещё одна. Маленькая. Без наклейки.

Двадцать четвёртая.

Её не было в описи.

Руки не дрожали. Но что-то дрожало глубже — между рёбрами и позвоночником, там, где нет названия в анатомии, но каждый знает, где оно находится.

Он зарядил плёнку.

Чернота. Потом — комната. Не поляна, не горы. Комната. Низкий потолок, бетон, лампа дневного света, одна, и та мигает. На стене плакат: «Турист — друг природы!» и вымпел с неразборчивой надписью. В центре — стул. Камера на штативе, угол низкий, с уровня пола. Как будто оператор не хотел, чтобы его тень попала в кадр.

На стуле — верёвки. Аккуратно смотанные. Подготовленные.

И на полу, справа — маленький проектор и катушка с плёнкой. Сергей Палыч снимал то, как он готовился снимать.

Плёнка оборвалась.

Дима сидел в почти полной темноте — верхний свет он выключил ещё давно, на десятом, может одиннадцатом ролике. Слушал, как капает в трубах. Монитор светился голубым. На экране: пустой стул, верёвки, вымпел с неразборчивым текстом.

Он потянулся к телефону.

Э потом заметил.

Угол кадра. Справа внизу. Он сначала принял за тряпку. Нет. Красный галстук — пионерский, сложенный треугольником. И рядом с ним — ботинок. Один. Детский. Коричневый, с развязанным шнурком.

Дима набрал номер женщины из архива.

Гудки. Пять. Потом ещё. Потом ещё.

Никто не берёт.

Он полез в почту, искал оригинальное письмо, заявку. Нашёл. Перечитал. И вот там — то, мимо чего проскочил две недели назад: обратный адрес не архив. Домен личный. И фамилия та же, что на всех наклейках.

Та же, что у Сергея Палыча.

Он сидел в подвале один и думал. Она знала. Та, что звонила — дочь? жена? кто? — знала, что на этих плёнках. Хотела, чтобы кто-то увидел? Или наоборот — чтобы оцифровал и потом стёр оригиналы? Файлы стереть просто. Один клик. Ctrl+A, Delete. Четырнадцать гигабайт — и ничего не было. Как будто этого вообще не было.

Он посмотрел на папку на диске. Двадцать четыре файла.

Курсор завис на кнопке Delete.

Не нажал.

Вместо этого набрал 112. В трубке щёлкнуло, и женский голос — спокойный, ночной, как-то усталый — спросил: «Какая ситуация?»

И Дима сказал (сам потом удивился, что вообще получилось произнести такие слова): «Я нашёл кое-что на старых плёнках. Там один человек. Он снимал детей. И я думаю — не уверен полностью, но думаю — некоторых из этих детей потом уже никто больше не снимал».

Пауза в трубке.

«Оставайтесь на месте. Ничего не трогайте».

Он положил трубку.

На мониторе всё ещё стоял кадр. Стул. Верёвки. Галстук. Ботинок.

Он подумал: двадцать лет, может быть тридцать, эти плёнки лежали в чьём-то шкафу. В тёмном месте, завёрнутые. Сергей Палыч получал грамоты. На педсоветах его ставили в пример. Дети писали ему открытки к Новому году. А плёнки лежали, ждали — в темноте, в тряпке с якорями, в коробке на чердаке или в подвале, где их никто не ищет.

Плёнка не торопится. У неё нет никакого срока давности. Она просто ждёт, когда кто-нибудь нажмёт play.

Гипс. За семь минут застывает — это Игорь знал так же твёрдо, как собственное имя, только иначе, не в голове, а в руках, в пальцах, в каком-то там органе, ответственном за то, чтобы не облажаться. Семь минут. Хватает времени налить себе чай, выкурить полсигареты, стоя на крыльце и смотря на улицу, проверить, что вода в размешивателе нужной температуры. А вот задуматься о чём-то постороннем — нельзя, ни в коем случае, потому что тогда всё пойдёт вкривь и вкось, оттиск придётся списывать, а расходники нынче стоят денег, немалых.

Полуподвал.

Лаборатория занимала именно это — полуподвал на улице Тулебаева, которая раньше называлась Коммунистической, а до того была какой-то другой, Игорь не помнил и не очень интересовался. Алматы вообще весь такой: меняет названия, как кошка шерсть линяет, фасады переделывает, вывески новые вешает, но внутри, под штукатуркой, под краской, всё остаётся прежним, как было. Пахло здесь так же, как, вероятно, пахло в семьдесят девятом: сыростью, гипсовой пылью, чем-то сладковатым и мёртвым от старых пластмасс. Вентиляция гудела постоянно, но вентиляция это — такое дело, делает вид, что работает.

Ночные смены Игорь взял по своей воле. Просто так. Жена ушла три года назад — за дверь и больше не вернулась, дочь училась в Питере, звонила по воскресеньям, коротко, сухо, как будто читала отчёт из служебной записки. Здесь, в лаборатории, в эти часы — хорошо. Тихо. Никто не лезет с вопросами. Радио бормочет что-то. И руки делают своё, просто делают, без лишних разговоров. Зубной техник — профессия для человека, который любит точность и не очень-то любит... ну, людей. Людей Игорь не то чтобы не любил. Скорее — устал. Устал от них. Истощился.

На столе — ряд гипсовых челюстей. Верхние, нижние, полные, частичные. Каждая — это рот. Чей-то рот. Игорь перестал об этом думать лет двадцать назад, потому что иначе можно с ума сойти: целый день держишь в руках точную копию чьей-то ротовой полости, лепишь к ней зубы, подгоняешь прикус, и потом это вставляют живому человеку, и он жуёт, говорит, улыбается этими зубами, которые ты сделал. Странная штука, если разобраться. Но Игорь не разбирался.

Радио играло Кино — «Группу крови». Старая волна, та самая, которая крутит советский рок для людей за сорок.

«Группа крови — на рукаве, мой порядковый номер — на рукаве...»

Цой пел; Игорь работал. Штифт, цемент, коронка из диоксида циркония — белая, как сахар, красивая штука. Не то что раньше, когда ещё ездили на лошадях и люди улыбались золотом.

Раньше.

Это то, что лежало в чулане. И никто не знал, что там.

***

Чулан. Называл его так Игорь — каморка за вторым поворотом коридора, куда вела ржавая дверь. Ручки не было, открывалась пинком. Талгат Ермекович попросил разобрать: «Там барахло лежит, хозяин прежний оставил, ещё до меня. Сорок лет? Больше? Выкинь всё, мне место нужно под компрессор». Прежний хозяин — Рашид, Рашид Маратович (фамилию Игорь, кстати, толком не запомнил), умер в девяносто каком-то году, лаборатория переходила из рук в руки, как старая тряпка, а чулан никто не трогал, оставляли в покое.

В среду Игорь начал разбирать. Коробки, папки, журналы заказов — жёлтые, хрупкие, с датами из семидесятых, восьмидесятых. Пыль стояла столбом, пришлось надеть респиратор, выглядел как герой какого-то фильма про апокалипсис. Под коробками — оттиски. Десятки гипсовых челюстей, потемневших, потухших от времени. Игорь складывал их в мешок, не разглядывая, машинально, без интереса.

Потом нашёл ту коробку.

Обычная. Картонная. Перевязана бечёвкой. На крышке — карандашом, почерком с острыми углами, почти колющимся: «Спецзаказ. Не списывать». Без даты. Без имени. Без номера наряда. Просто так, как будто кто-то спешил.

Внутри лежали зубы.

Не слепок. Не оттиск. Готовые протезы — полный комплект, верх и низ, на штампованных металлических базисах. Тридцать два зуба. Белый металл — нержавейка или хромокобальт, при хорошем свете Игорь определил бы точнее, но свет был жёлтый, лампа половинчатая. Каждый зуб — литой, заострённый на режущей кромке сильнее, чем положено по норме, по анатомии. Намного сильнее, это было видно сразу.

Игорь повертел протез в руках. Странная работа. Качественная — литьё чистое, полировка явно ручная, кламмеры подогнаны идеально — но зачем? Зубы выглядели не просто необычно. Они выглядели... хищно. Это не для жевания. И не для красоты, уж точно.

Положил протез под лампу на стол. Металл блеснул.

«Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне не остаться в этой траве...» — пел Цой из динамика, голос потёртый, старый.

Игорь выключил радио.

***

В четверг он полез в журналы. Любопытство; или нет, не просто любопытство — это ощущение, что ты увидел кусок картины и теперь не можешь не дорисовать остальное, как навязчивая идея. Журналы за семьдесят девятый были неполными; страницы вырваны, местами залиты чем-то коричневым. Чай, вероятно. Или что-то другое. Игорь предпочитал думать про чай.

Но один заказ нашёлся.

Номер 341. Октябрь 1979. «Полный съёмный протез, верх и низ, металлический базис, хромокобальтовый сплав. Литые зубы, индивидуальная форма. Заказчик: частное лицо. Оплата: наличные».

Без фамилии. В советской лаборатории — без фамилии. Это означало одно: кто-то очень не хотел оставлять имя. Или кто-то очень не хотел его писать.

Примечание на полях, тот же острый почерк: «Форма согласована. Клиент настаивает на заточке. Нестандартно. Ответственность — на клиенте».

Заточка.

Игорь смотрел на эти протезы — они лежали там же, под лампой — и пытался вспомнить. Не конкретные события, а обрывки, куски, осколки памяти. Он вырос в Алма-Ате, но в начале восьмидесятых родители уехали в Караганду, и он был маленький, мало что помнил, мало что осталось в голове, кроме отдельных кадров. Но что-то шевелилось. На дне. Бабушка рассказывала... что-то. Про соседей. Про то, как в городе было страшно. Про то, как все закрывали двери и не выходили по вечерам. И ещё что-то про...пред зубы. Металлические. Она говорила это шёпотом, хотя никого рядом не было.

Он открыл ноутбук. Набрал три слова в поисковик — и интернет выдал всё сразу, как будто ждал, когда кто-нибудь наконец спросит.

***

Человек. Газеты называли его прозвищем, связанным с металлом и тем, что находится во рту. Алма-Ата, 1979–1980. Женщины пропадали; их находили. Подробности Игорь читать не стал — заголовков хватило, одной фразы из старого отчёта: «...отличительная примета — протезы из белого металла на обеих челюстях, полный комплект, зубы имеют нехарактерную заострённую форму...»

Он опустил глаза на стол.

Протезы лежали там. Поблёскивали.

Нет. Совпадение. Люди же заказывали металлические зубы — может быть, не часто, но заказывали. Город большой. Совпадение. А Рашид Маратович, хозяин, он что — знал? Знал и молчал? Хранил? Зачем человек хранит такое сорок лет? Не выбрасывает?

Заточка. Клиент настаивает на заточке.

Игорь встал, прошёлся по лаборатории. Руки дрожали — мелко, незаметно для постороннего, но он чувствовал. Налил чай. «Ахмад» с бергамотом, привычка от матери, та считала, что бергамот лечит нервы. Не лечит, конечно. Но запах успокаивает; а это почти то же самое, неправда ли?

Чай остывал. Игорь стоял у окна — узкого, полуподвального, на уровне тротуара — и смотрел на ноги прохожих. Два часа ночи, а Алматы не спит: каблуки, кроссовки, ботинки, все в спешке. Город, который линяет, но не засыпает, не может.

За спиной, на столе, лежали чужие зубы. Ношеные. Использованные.

***

Он должен был выбросить их. Выбросить и забыть. Или пойти в полицию — только что он скажет? «Здравствуйте, нашёл старые протезы, мне кажется, они...» — кому принадлежали? Человеку, которого поймали сорок пять лет назад? Которого отправили в психиатрическую больницу, откуда он сбежал, и потом поймали снова? И что — Игорь пойдёт туда с протезами и расскажет? Мне кажется?

Мне кажется.

Зубному технику с двадцатилетним стажем не кажется. Он видит. Видит и знает.

Протезы были ношеные. Носились. Жили во рту. Потёртости на жевательных поверхностях, микроцарапины, и на режущих кромках — на тех самых, заточенных — следы. Царапины, параллельные, в одном направлении, как если бы зубы многократно смыкались на —

Игорь отставил чай. Чашка затанцевала на столе.

Семь минут. За это время можно принять решение. За это время можно стать другим человеком.

***

Пятница. Он не выбросил протезы. И в полицию не пошёл. Сделал другое — то, что умел лучше всего, то, что были его руки, его специальность, его жизнь.

Снял оттиск.

Зажал протезы в артикуляторе, замешал силикон — не гипс, нет, силикон точнее, чувствительнее, — и снял идеальный негатив. Каждый зуб, каждая кромка, каждая царапина; ничего не пропустил. Зубной техник не пропускает детали.

Зачем — не знал. Профессиональный рефлекс? Привычка тела, которое помнит, когда голова отказывается? Или то, что бабушка называла бесовщиной — когда человек делает что-то, чего не хочет, но не может остановиться, как конь упёрся в стену.

Силикон застыл. Оттиск убрал в свой ящик, под замок; протезы — обратно в коробку, коробку — обратно в чулан, туда, откуда они пришли. Закрыл дверь. Пнул пинком, чтобы защёлкнулась.

Сел за стол. Включил радио. Снова Кино.

«Тёплое место, но улицы ждут отпечатков наших ног...»

Отпечатки. Слепки. Оттиски. Одно и то же: следы, которые остаются. След — это то, что мы оставляем, когда уходим. След — это доказательство, что мы были.

Рашид Маратович хранил эту коробку сорок лет. Не выбросил. Не сдал никому. Написал: «Не списывать». Почему? Может, потому что некоторые вещи нельзя выкинуть в мусор, как рыбу. Они как оттиск — негатив того, что было, того, что произошло. Уничтожишь оттиск, и зубы, что в него вошли, не исчезнут. Они уже сделали то, что сделали. Следов не стереть.

***

В субботу Игорь не вышел на смену. Позвонил Талгату, сказался больным, хотя не был болен. Весь день лежал на диване, смотрел в потолок, считал трещины. К вечеру позвонила дочь — не в воскресенье, впервые за полгода нарушила расписание, позвонила просто так, без причины.

— Пап, ты чего? Голос странный.

— Нормально всё. Просто не очень.

— Точно?

— Точно.

Три тысячи километров — только одна тишина между Алматы и Питером.

— Ты как там, пап? Нормально ешь?
— Ем.
— Что? Сегодня что ел?

Игорь ничего не ел. С четверга. Просто не получалось — едва еда в голову придёт, вставали эти царапины. На металле. Параллельные, словно нарезаны под линейку. От чего-то мягкого.

— Плов, — соврал он. — Бараниной посыпано.
— Окей. Пока, пап.

Телефон бросил, на бок перевернулся, в стену уставился. Обои — цветочки там, мелкие, узор повторяется. Как те царапины. Параллельно, да.

***

Понедельник.

Игорь в лабораторию вернулся, прямо к чулану. Быстро.

Дверь открыта.

Не выбита, не взломана — просто так, распахнута, а он же помнит, что пинал её до щелчка. Внутри всё стоит на месте, только картонная коробка... неправильно? Может, не совсем так, как было. Поднял крышку.

Протезы там. Белый металл. Тридцать два зуба, все острые.

Но — и мог бы Игорь в этом поклясться — четверг был, лежали они коронками вниз. Помнил точно. Четко помнил.

Теперь — коронками вверх.

Улыбались.

Закрыл коробку. Медленно, как закрывают рот мертвецу. Завязал бечёвку. Вышел. Запер — на этот раз настоящий замок, навесной, серьезный.

За столом сел. Из ящика оттиск достал — силиконовый — и смотрел. Долго, да. Негатив улыбки. Впадины вместо зубов, пустота в форме чего-то острого и неприятного.

Оттиск страшил больше, чем сами протезы. Протез — металл, просто металл. А оттиск — это как тень. Остаток. Место, где что-то было, а теперь нет. Отсутствие, но с памятью о форме.

Память, видимо, так устроена. Человека нет, а слепок остаётся. Слепок иногда пугает больше.

Радио молчало. Включать забыл.

Молчание. Липкое, гулкое молчание.

В коридоре — дальше, за вторым поворотом, за той ржавой дверью с новым навесным замком — щёлкнуло. Тихо. Металл о что-то. Может, о кость.

Игорь не пошёл проверять. Этот звук он слышал раньше — артикулятор, примерки, подгонка прикуса. Тысячу раз. Когда протез смыкается, вот такой звук. Именно такой.

Щёлк.
Щёлк.

Сидит. Не движется. Слушает, как там, за дверью чулана, кто-то... подбирает? Примеряет чужую улыбку.

Эфир начинался в полночь.

Артём натягивал наушники. Проверял уровни. Глоток кофе — холодного, противного — из картонного стаканчика. За стеклом студии пустой коридор радиостанции, город Саратов, население каждый год меньше. Радио слушают всё меньше. Ночной эфир — тем более. Но программу «Голоса до рассвета» почему-то не закрывали.

Может, потому что звонили.

Одинокие. Бессонные. Потерянные — те, кому в три часа ночи звонить некому, звонили Артёму. Советов не давал. Утешал? Нет. Просто слушал. Иногда ставил песню. Иногда говорил три слова: «Я вас слышу». Хватало.

За два года узнал своих постоянных. Николай Петрович — вдовец, не спит после инсульта. Марина медсестра, звонит после смен, когда домой в пустую квартиру ехать не хочется. Олег — дальнобойщик, звонит с трассы, чтоб не заснуть за рулём. Тамара Ивановна, пенсионерка, одна в трёхкомнатной квартире, где раньше жила семья. Звонили каждую неделю. Их голоса знал лучше, чем голоса собственных родителей. Странно, правда?

Она позвонила впервые в октябре.

Голос — низкий, какой-то бархатный, с хрипотцой. Ни молодой, ни старый. И почему-то слушаешь его, и сами собой закрываются глаза.

— Добрый вечер. Я слушаю вашу программу каждую ночь. Можно передать привет?

— Конечно, — сказал Артём. Стандартная просьба, как всегда. — Кому?

— Николаю Петровичу. Он всегда звонит первым. Передайте, что я его помню.

Передал. Николай Петрович через полчаса позвонил, посмеялся — «поклонница, ну вот». Эфир закончился как обычно.

Николай Петрович больше не позвонил.

Ни в среду. Ни в пятницу. Ни через неделю. Артём не волновался — мало ли, в больнице, у родни. Одинокие люди иногда, вот, перестают быть одинокими. Ненадолго, конечно.

Она позвонила снова через две недели.

— Передайте привет Марине. Скажите, чтоб больше не ездила в пустую квартиру.

Голос тот же. Бархат, хрипотца, и что-то в нём было, чего не описать. Передал. Марина в ту ночь не позвонила. Не позвонила и в следующую. Месяц прошёл.

Он стал проверять.

Николай Петрович — телефон не работает. Марина — то же самое. Нашёл номера в журнале звонков и попробовал позвонить днём. Длинные гудки. Никто не ответил.

В ноябре она попросила передать привет Олегу.

Артём почувствовал, как в спине дёрнулось. Холод, но не совсем холод. Узнавание. Как будто... давно уже знал, что так будет. Просто думать об этом не хотел.

— Кто вы? — спросил он. За два года это первый вопрос.

— Я слушательница, — ответила она. — Мне нравится ваша программа. Вы даёте людям то, что им нужно.

— Что именно?

— Последний голос.

Она повесила трубку. Артём остался сидеть. Наушники на шее. Руки на пульте. За окном — парковка, его «Калина» и белый пикап, которого раньше не видел. На сиденье что-то стоит. Банка. Литровая, стеклянная. Что-то тёмное внутри.

Он включил ДДТ. «Что такое осень». Слушал, как Шевчук поёт про плачущее небо, а сам смотрел на пикап и думал.

Олег позвонил в ту ночь. Артём схватил трубку.

— Олег? Ты где?

— На трассе, как обычно. Что случилось, Артём? Голос у тебя странный.

— Олег. Было, чтобы кто-то звонил? Женщина? С таким голосом, знаешь...

Тишина. Шум мотора. Потом:

— Да. Вчера. Сказала, что слышала меня в эфире. Пригласила в гости, представляешь? Я еду к ней прямо сейчас. Ферма какая-то под Энгельсом. Одинокая, говорит. Ну, я тоже одинокий. Может, чего и выйдет.

Артём сжал трубку.

— Олег, не езжайте.

— Чего?

— Не езжайте туда. Пожалуйста.

Смех. Хриплый, добрый, какой-то уставший.

— Артём, ты чего? Ревнуешь? Нормальная баба, голос приятный. Я тридцать лет один, дай хоть раз...

— Николай Петрович пропал. Марина — пропала. Все, кому она передавала привет. Олег, серьёзно.

Тишина. Долгая. Мотор гудел.

— Откуда ты знаешь, что это та же женщина?

Артём не знал. Голос? Это что, улика? Совпадение... два человека перестали звонить. На радио люди же перестают каждый день.

— Просто не езжайте, — повторил он.

Олег помолчал.

— Навигатор показывает ещё двадцать минут. Ладно, подумаю.

Связь оборвалась.

Артём набрал его номер. Вне зоны действия. Трасса. Мёртвые зоны. Нормально. Всё нормально.

Вышел на парковку. Пикапа нет. Только пятно на асфальте, где он стоял. Артём наклонился. Пахнет... вишней? Летней, сладкой вишней. В ноябре.

На проходной сидел охранник Валера. Артём спросил про пикап.

— Не видел никакого пикапа, — сказал Валера, не отрываясь от телефона. — С десяти сидю. Только твоя «Калина».

Вернулся в студию. До конца эфира два часа. Телефон молчит. Олег не звонит.

В три часа ночи зазвонил телефон. Артём посмотрел на определитель. Номер не определился.

Снял трубку.

— Артём, — сказал бархатный голос. — Спасибо за эфир. Вы делаете важную работу.

— Где Олег?

— Он больше не одинок.

— Что вы с ними делаете?

Смех. Тихий, не злой. Совсем не безумный. Просто... тёплый.

— Я их слушаю, Артём. Как и вы. Только вы слушаете по радио. А я — вблизи. Очень вблизи.

— Я позвоню в полицию.

— Звоните. Имени нет, адреса нет, доказательств нет. Люди перестали звонить на радио — это преступление?

Она была права. Артём знал это.

— Хотите, я передам привет? — спросила она.

— Нет.

— Тамаре Ивановне. В трёхкомнатной квартире она совсем одна.

Артём нажал отбой.

В студии до шести утра. Эфир давно закончился, но уйти не мог. Звонит Олегу — вне зоны. Звонит Тамаре — гудки. Один, два, три, четыре, пять, шесть.

На седьмом гудке она ответила.

— Алло? Артём? Что случилось, сыночек? — Тамара Ивановна звала его сыночком. Ей было семьдесят восемь.

— Тамара Ивановна. Дверь никому не открывайте. Никому.

— Ты что, пьян?

— Если звонит — женщина, красивый голос. С ней не разговаривайте. Не встречайтесь.

Молчание.

— Она уже звонила, — сказала Тамара Ивановна тихо. — Вчера. Такая приятная. Сказала, что из социальной службы. В субботу придёт, продукты принесёт.

Суббота — это завтра.

Артём встал. В окне — серый рассвет. Парковка пусто. Пикапа нет. Банки нет. Доказательств нет. Только голоса. Один за другим замолкают.

И её голос. Бархатный, тёплый. Вечный. Звучит и звучит и звучит.

Он набрал 112.