Фэнтези

Во Владивостоке туман с Амурского залива поднимается ночью на сопки — медленно, как старая кошка на колени. Я живу на Светланской, в доме с лепниной и трещиной через всю стену кухни. Кошка моя — Боцман, рыжий и кривоухий — смотрит в окно так, будто кого-то ждет.

А вчера он начал следить за моим телефоном.

Подписчик появился в три ночи. Один лайк под старой фотографией набережной — той, что я снимала возле ДВГТУ, где раньше стояла гостиница «Версаль». Имя — Игорь Северов. На аватарке — парень в морской форме, черно-белая карточка, шестидесятые годы. Скулы такие, что хоть стекло режь. Глаза светлые. И что-то такое в углах губ — будто он только что услышал шутку и решил не смеяться, оставить себе.

Я думала — реконструктор. Или сын чей-то, который ведет страничку отца.

Я ошибалась.

Переписку начал он. Написал в директ: «Вы снимаете то место, где я последний раз пил кофе». Я ответила что-то вежливое — про то, что кофе там и сейчас неплохой, ходите в «Пятый океан» на углу Алеутской. Он ответил через минуту. «Алеутская переименована из Костромской в шестьдесят четвертом. А до того была 25 Октября. Вы не путайте старого моряка, девушка».

Я засмеялась. Реально вслух — Боцман даже уши прижал.

Мы переписывались до пяти утра. Он рассказывал мне про город так, как рассказывают про женщину, с которой когда-то прощались на вокзале. Про фуникулер, который сломался зимой шестьдесят восьмого и стоял две недели. Про запах краболова в порту весной. Про то, как на Орлином гнезде в марте ветер сдирает с тебя кожу, и это — лучшее ощущение в твоей жизни.

Я спросила: «Сколько вам лет, Игорь?»

Он долго не отвечал. Минут десять. Или пятнадцать. Или три — кто там засекал.

«Двадцать четыре. Навсегда».

***

Утро. Туман уже сошел, в окно лезет солнце, скользит по обоям, по горлышку чашки, по рыжему боку Боцмана. Я сижу на полу кухни — почему на полу, не помню — и листаю архив краевого музея. Сайт у них чудовищный, девяностые цветут пышным цветом. Но поиск работает.

Северов И. А. Старший лейтенант. Тихоокеанский флот. Погиб 14 мая 1976 года при крушении вертолета Ка-25 в районе бухты Патрокл. Тело не найдено.

Я перечитала три раза. Потом еще четыре.

Потом — почему-то — пошла и заварила себе кофе. Руки не дрожали. И это меня испугало больше всего.

***

«Игорь, кто вы?»

Я написала это в восемь вечера, когда солнце уже село за Эгершельд и город начал зажигать огни — россыпью, по одному, как кто-то нехотя крестился. Боцман сидел на подоконнике и смотрел в темноту. Хвост — трубой.

Он ответил сразу.

«Тот, кому в этом городе очень не хватало вас».

Я должна была удалить аккаунт. Заблокировать. Написать в техподдержку. Сделать вид, что у меня галлюцинации от недосыпа — а у меня их и так хватает, я монтажер, я живу в режиме «дедлайн вчера».

Вместо этого я надела пальто и поехала на Эгершельд.

***

Набережная Цесаревича пахла мазутом и жареной корюшкой — где-то рядом, у ларька, дед в ушанке торговал ею прямо с противня. Огни порта дрожали в воде. Краны стояли, как доисторические звери, склонив головы к воде на водопое.

Я написала: «Я здесь».

«Знаю. Идите к третьему фонарю от входа. Там скамейка с трещиной».

Скамейка была. Трещина — тоже. Я села. Холод от досок прошел через пальто, через свитер, через кожу — туда, где живут все плохие предчувствия.

Рядом сел человек.

Я не повернула голову сразу. Сначала — краем глаза. Профиль. Скулы. Воротник бушлата поднят. От него пахло — это самое странное — табаком «Беломор» и морской солью. Не одеколоном. Не парфюмерией. Настоящим.

— Не смотрите долго, — сказал он тихо. — Я не выдержу. Я пятьдесят лет ждал, чтобы кто-нибудь меня увидел.

Голос у него был — как теплый камень после солнца. С хрипотцой. С усталостью.

— Вы умерли в семьдесят шестом, — сказала я. Зачем-то. Будто констатация фактов меня спасет.

— Я не умер, — он усмехнулся. — Я пропал. Это разные вещи, девушка. Покойников хоронят. Пропавшие — они ходят. По набережным. По спискам. По чужим снам.

Он повернулся. Я увидела его глаза — близко, в полуметре. Они были живые. Светлые. И в них стояла такая тоска, какой я в жизни не видела — ни у людей, ни у фотографий, ни у себя в зеркале после плохих лет.

— А почему я? — спросила я.

Он молчал долго. Потом протянул руку — не коснулся, нет, просто положил рядом, на скамейку, ладонью вверх. Большая рука, с белым шрамом через указательный палец.

— Вы каждое утро ходите по той улице, где я последний раз был счастлив, — сказал он. — Вы фотографируете дом, где я родился. Вы похожи на ту, которую я не успел. Не лицом. Походкой. Тем, как вы поворачиваете голову на чаек. Вы — как письмо, которое мне все-таки дошло. Через полвека. Но дошло.

Я положила свою руку поверх его.

Ее не было.

То есть — была. Тепло было. Не холод, не пустота — тепло. Но плотности — никакой. Будто я держала свет от фонаря.

— Игорь, — сказала я. И больше ничего.

— Я знаю, — ответил он. — Я тоже.

***

Мы сидели до полуночи. Он рассказывал — про тот день, четырнадцатого мая. Как поднимался туман над Патроклом. Как двигатель чихнул, и командир сказал что-то невнятное по связи. Как он успел подумать — не о маме, не о невесте — а о том, что в кармане у него лежит билет в кино на субботу. На «Иронию судьбы». И что в субботу его, наверное, уже не будет.

Я слушала. И ничего не могла поделать с тем, что у меня в груди что-то дернулось — как рыба на крючке.

Потом он сказал:

— Послезавтра — четырнадцатое.

— Я знаю.

— Если придете — я больше не уйду. Понимаете? Я останусь. Совсем. Не так, как сейчас — а тяжелее. И вы не сможете отсюда уехать. Никогда. Я буду рядом. Каждое утро. Каждую ночь. На каждой набережной этого города. Это — нечестно по отношению к вам. Я говорю это сразу.

Я повернулась к нему.

— А если не приду?

— Тогда я растаю, — сказал он просто. — Как туман над Патроклом в восемь утра. И в директе у вас останется только переписка. И аватарка. И все.

Он встал. Бушлат скрипнул — настоящим, тканевым скрипом.

— Не приходите, — сказал он. — Я серьезно. Не надо.

И ушел — в сторону маяка Токаревская кошка, туда, где Боцман, мой Боцман, дома сидел на подоконнике и смотрел в темноту хвостом-трубой, будто провожал.

***

Сейчас тринадцатое мая, час ночи. Завтра — четырнадцатое.

Я варю кофе. Боцман трется о ноги — настойчиво, как умеет только он, когда хочет сказать «не делай глупостей».

Телефон молчит.

Я смотрю на свои пальто и шарф — они висят на крючке у двери. И на ключи. И на сапоги.

Я не знаю, пойду ли я.

Я знаю, что хочу.

Это, кажется, разные вещи. Совсем разные. Как «умер» и «пропал».

За окном Владивосток дышит — туманом, мазутом, маем. Где-то на Эгершельде горит третий фонарь от входа. И скамейка с трещиной — она там же, где была.

Боцман прыгнул на подоконник. Хвост — трубой.

В Таганроге весной море еще не пахнет морем.

Оно пахнет рыбой, мазутом и чем-то острым, металлическим — как монета во рту. Я живу здесь всю жизнь. На улице Чехова, дом семнадцать, второй этаж, балкон с чугунной решеткой смотрит на Греческую — туда, где старые купеческие особняки стоят плечом к плечу, облезшие, как актеры на пенсии.

С Артемом мы вместе семь лет.

По вечерам мы ходили на Пушкинскую набережную. Спускались по Каменной лестнице — той самой, которую построил Депальдо в 1823-м, двести с лишним ступеней, — и Артем всегда останавливался на сто восьмой. Почему именно на сто восьмой, я не спрашивала. Он смотрел на залив, на огни порта, на то, как буксиры тащат сухогрузы куда-то в сторону Ейска, и молчал. Я думала: вот мужчина, который умеет молчать красиво.

Дурочка.

В ту субботу он улетал в Ростов. Сказал — переговоры. У него был свой маленький бизнес: антиквариат, иконы, старая мебель из приморских дач. Лавочка на Петровской, рядом с кофейней «Фрекен Бок», где варят такой эспрессо, что от первого глотка в груди что-то дергается, как рыба на крючке.

Я собирала его сумку.

И нашла второй паспорт.

Сначала я даже не поняла. Документ как документ — синяя обложка, орел, страницы с печатями. Открыла. На фотографии — Артем. Мой Артем, с этой его кривоватой ухмылкой, с родинкой у виска. Но фамилия другая. Имя другое. Гражданин Беларуси Игорь Витальевич Кравец, тысяча девятьсот восемьдесят третьего года рождения, прописан в Гомеле.

Тишина в квартире стала какой-то отдельной субстанцией. Тяжелой. Как ртуть.

Я села на кровать. Кровать скрипнула. Эта кровать у нас с покупки квартиры — мы ее еще в две тысячи восемнадцатом брали в «Хофф» на Дзержинского, по акции, со скидкой тридцать процентов, и Артем еще шутил, что мы экономные, как два бухгалтера. А я — я не бухгалтер. Я преподаю русский язык и литературу в третьей гимназии, той, что напротив сквера с памятником Петру.

Петру, который основал этот город, чтобы тут был флот.

Флот так и не получился.

А я.

Я сидела с чужим паспортом моего мужа в руках и думала: что теперь.

Под паспортом, на дне внутреннего кармана сумки, был ключ. Маленький, латунный, с биркой. На бирке — адрес. Улица Александровская, дом сорок четыре, квартира девять. Это в десяти минутах ходьбы. Совсем рядом. Я знаю этот дом — там жил мой одноклассник Сережа Конюхов до того, как уехал в Питер и пропал.

Артем вернулся с работы в восемь.

Принес розы. Темно-багровые, почти черные у основания лепестков. Поцеловал меня в шею — так, как он умеет, чуть прикусывая, чтобы у меня по позвоночнику пробежал ток. Я улыбнулась. Я великая актриса, оказывается. Кто бы знал.

— Устала? — спросил он.
— Голова.
— Хочешь, чаю заварю?
— Хочу.

Он пошел на кухню. А я стояла в коридоре и смотрела на его спину — широкую, родную, с маленьким шрамом под левой лопаткой (он говорил — в детстве упал с гаража) — и понимала, что не знаю этого человека. Совсем. Ни на грамм.

Ночью я не спала.

Лежала и слушала, как он дышит. Ровно, глубоко — так дышат люди с чистой совестью или те, у кого ее вообще нет. На потолке плясали отблески от фонаря с Греческой — кто-то проехал, фары мазнули по стене, исчезли. Где-то у порта взвыла сирена. Потом еще раз. Море дышало за окном — медленно, лениво, как зверь, который объелся.

Утром он уехал в аэропорт.

Я дождалась десяти. Оделась. Взяла ключ.

На Александровской пахло сиренью — она тут зацветает в мае, раньше, чем где бы то ни было в городе. Старые акации, мощеный тротуар, выщербленный еще до войны. Дом сорок четыре — двухэтажный, дореволюционный, с облупившейся желтой штукатуркой и резным карнизом, который доживал последние годы.

Квартира девять — на втором этаже, в конце коридора.

Ключ повернулся легко.

Внутри пахло его одеколоном. Тем самым, который я ему подарила на тридцать пятый день рождения — «Терре д'Эрмес», он стоил мне половины зарплаты, и я не жалела. Здесь, в этой чужой квартире, его запах был особенно густым. Будто Артем только что вышел. Только что — может, минут пять назад. Или десять. Или три — кто считал.

Комната была обставлена скудно: диван, стол, шкаф, торшер с зеленым абажуром. На столе — ноутбук. На стене — фотография. Женщина. Молодая, лет тридцати, с темными волосами до плеч и таким взглядом, от которого мне стало нехорошо. Не от ревности. От узнавания.

Это была я.

То есть — не я. Похожая. До жути. До того самого мерзкого холодка под ребрами, который бывает, когда видишь свое отражение в чужом зеркале и не сразу понимаешь, что это ты.

Я подошла ближе.

Женщина на фотографии стояла у Каменной лестницы. На сто восьмой ступеньке.

На обороте, карандашом, дата: июнь две тысячи семнадцатого. За месяц до нашего знакомства.

Я села на диван. Диван был холодный. Я сидела и смотрела на эту чужую-свою фотографию, и в голове было пусто — совсем пусто, как в комнате после переезда, когда уже все вывезли, а новые хозяева еще не въехали.

Потом зазвонил телефон.

Не мой. Тот, что лежал на столе рядом с ноутбуком. Старая «Нокия», кнопочная, с поцарапанным экраном.

Я взяла ее. Высветился номер. Без имени.

Я нажала зеленую кнопку.

— Игорь, — сказал женский голос. Спокойный, низкий. — Она уже там?

Я молчала.

— Игорь, ты слышишь? Я говорю — она уже в квартире? Ты ей сказал?

Я медленно опустила телефон.

За окном, на Александровской, кто-то засмеялся — звонко, по-девчоночьи. Проехал велосипед. С моря потянуло водорослями и чем-то еще, незнакомым — то ли йодом, то ли страхом.

Я положила «Нокию» обратно на стол.

Встала.

Подошла к двери — и услышала, как с той стороны в замке поворачивается ключ.

В Краснодаре в марте Кубань еще серая, а тополя на Гимназической стоят голые, и ветер с реки заворачивает в дворы так, что фонарь у дома номер двенадцать качается всю ночь. Я живу в этом доме три недели.

Не одна.

Со мной — Лиза, двадцать два года, кассир из ювелирного на Красной. Она видела, как Артем убил человека во дворе магазина «Чайка», который на углу с Орджоникидзе. Видела через щель в подсобке, через дверь, которую забыла прикрыть. И теперь Лиза — главный свидетель.

А я — лейтенант Калинина, мне поручено ее охранять.

Артема я знаю восемь лет. И, кажется, до сих пор люблю.

Квартира у нас на третьем этаже. Старый сталинский дом, потолки четыре метра, лепнина с трещинами, и в кухне всегда тянет холодом из щели у окна — заделывали в девяностых, плохо. На подоконнике стоит банка с чаем — индийский, со слоном, такой пьют только бабушки и менты в засаде. Я пью.

Лиза почти не спит. Сидит на кухне, кутается в плед, смотрит во двор. Двор обычный, краснодарский: четыре пятиэтажки колодцем, голубятня, которую никто не разбирает с восемьдесят девятого, и старый «Москвич» под брезентом — стоит, как памятник чьей-то надежде.

— А он сейчас где? — спрашивает Лиза.

— Кто?

— Ну этот. Который.

Я молчу. Я знаю, где Артем. Он на Дубинке, у брата. Снимает гараж, говорит, что в бегах. Звонил мне вчера с чужого номера. Голос был — как тогда, в две тысячи восемнадцатом, на набережной у Затона, когда он впервые сказал: «Аня, ты для меня…» — и не договорил.

Он всегда не договаривает. Это и страшно.

— Не знаю, — отвечаю я Лизе. — Где-то.

***

До суда — девять дней.

Я выхожу за хлебом в магазин на углу Гимназической и Седина. Магазинчик называется «У Володи», хотя Володи давно нет — его дочь Марина торгует, шестьдесят лет, золотой зуб, синий халат. Знает меня с детства, я жила тут, у бабки, каждое лето. Запах в магазине — селедка, лаврушка, дешевые духи и почему-то всегда чуть-чуть бензина.

— Анют, ты бледная.

— Не спала.

— А парня твоего видела на Чапаева. Он в куртке такой, кожаной. Постарел.

Я чуть не роняю батон.

— Когда?

— Да утром. Стоял у аптеки, курил. Может, не он. Похож.

Это он. Артем всегда стоит у аптек — у него аллергия на тополиный пух, и весной он живет на каплях. Восемь лет назад я ему эти капли таскала из дежурной аптеки на Ставропольской.

Я выхожу. Иду по Гимназической, медленно, как будто ничего. Под ребрами — холодок, мерзкий, мокрый. Будто кто-то лягушку засунул.

Он знает, где Лиза.

***

Вечером я звоню с чужого, с трубки оперативного.

— Артем.

— Аня.

Пауза. Слышу, как он затягивается. Слышу даже, как у него потрескивает табак — он всегда курил эту дрянь, «Беломор», как дед.

— Не делай этого, — говорю.

— Чего?

— Не приходи на Гимназическую.

Он смеется. Тихо, в нос. Я помню этот смех. Он смеялся так, когда мы первый раз поцеловались — на крыше шестой школы, под майским дождем, и у него были мокрые ресницы, и я подумала: «Вот сейчас я пропала».

Пропала, ага.

— Аня, — говорит он. — Ты же знаешь, мне нельзя на зону.

— Я знаю.

— Тогда ты понимаешь.

— Я ее не отдам.

Долгая тишина. Где-то на его конце лает собака — низко, по-цепному. Значит, он не у брата. Он у тетки на Пашковской, там цепной кобель Рекс, я его помню.

— Анют, — говорит Артем, и голос у него меняется. Становится тот, прежний. С набережной у Затона. — Я ведь не из-за нее. Я к тебе приду.

— Не приходи.

— Приду.

И кладет трубку.

***

Я сижу в темной кухне. Лиза спит — наконец-то уснула, я ей дала четвертинку феназепама из аптечки. На столе — пистолет, табельный «макаров», холодный, как кусок льда из морозилки. Я смотрю на него и думаю странную мысль: пистолет — единственная честная вещь в этой кухне. Все остальное врет. Чайник врет, что мы дома. Плед на Лизе врет, что ей тепло. Я вру себе, что справлюсь.

Часы на стене показывают двадцать три сорок. Снизу, со двора, слышу — кто-то открывает калитку. Скрипит. Эту калитку чинил еще покойный дядя Гриша из второго подъезда, и она с тех пор скрипит так, будто плачет.

Шаги по двору.

Я подхожу к окну. Не зажигаю свет. Сквозь грязное стекло вижу — у голубятни стоит человек. В кожаной куртке. Курит. Огонек сигареты — как красная точка на черном.

Он поднимает голову. Смотрит прямо на мое окно.

Я знаю, что он не видит меня. Свет не горит. Но он смотрит так, будто видит.

И улыбается.

***

Я спускаюсь. Без куртки, в одной футболке, с пистолетом в заднем кармане джинсов. Глупо. Холодно. Мартовский ветер с Кубани — это вам не шутки, он пробирает до костей быстрее, чем январский.

Артем стоит у голубятни. В руках — букет. Тюльпаны. Желтые. Откуда он в марте взял желтые тюльпаны в Краснодаре — не знаю, наверное, у теток на Сенном рынке.

— Ты с ума сошел, — говорю я.

— Давно.

Он протягивает букет. Я не беру.

— Артем, я тебя задержу.

— Знаю.

— Сейчас. Прямо здесь.

— Знаю, Анют.

Он смотрит на меня — и я вдруг понимаю, что он постарел. Седина у виска. Морщинка у губ, которой не было. Восемь лет — это много. Восемь лет — это целая жизнь, в которой я каждое утро надевала форму, а он каждый вечер ездил на стрелки, и мы оба знали, что когда-нибудь встретимся вот так — он со своей стороны, я со своей.

И все-таки.

Он делает шаг ко мне. Я не отступаю.

— Аня, — говорит он тихо. — А если бы я уехал? Если бы я сейчас сел в машину и в Адлер, а оттуда — в Абхазию. Ты бы со мной?

В груди что-то дергается, как рыба на крючке.

— Нет.

— Точно?

— Артем.

— Скажи: точно.

Я молчу. Я молчу слишком долго. Он это слышит — мое молчание. Он всегда умел слышать то, что я не говорю.

Кладет тюльпаны на капот «Москвича» под брезентом. Желтые на сером — красиво до ужаса.

— Я не трону ее, — говорит. — Слышишь? Я пришел сказать. Я не трону твою свидетельницу. Я уеду один.

— А суд?

— А что суд. Меня заочно.

Он делает еще шаг. Совсем близко. От него пахнет «Беломором», аптечными каплями и тем одеколоном, который он покупал в гарнизонном — «Саша», копеечный, я помню запах с две тысячи восемнадцатого.

Кладет ладонь мне на щеку. Холодная.

— Не ищи меня, — говорит. — И не приезжай в Абхазию.

Как будто я могла приехать. Как будто я уже не пришла.

Я закрываю глаза. На секунду. Одну.

Когда открываю — его нет. Только калитка скрипит. И желтые тюльпаны на сером брезенте, и фонарь качается, и где-то в третьем подъезде включают телевизор — слышно сквозь форточку, новости, голос диктора, что-то про погоду, про дожди в выходные.

Я достаю рацию из заднего кармана. Рядом с пистолетом.

И не нажимаю.

***

Лиза дожила до суда. Артема судили заочно. Желтые тюльпаны я унесла домой и поставила в банку из-под огурцов — другой посуды не нашлось.

Они стояли неделю.

Потом я их выкинула.

А в апреле, когда зацвели тополя и я стала чихать впервые в жизни — будто его аллергия перешла ко мне через ту ладонь на щеке, — мне на работу пришла открытка. Без обратного адреса. На штампе — Сухум.

На открытке было одно слово.

«Спасибо».

Я ее сожгла в пепельнице на балконе. Смотрела, как огонь съедает буквы, и думала: вот и все. Вот и кончилось.

Хотя нет.

Не кончилось.

Никогда не кончится.

В Выборге зимой темнеет рано. К четырем — уже синева, к пяти — чернильная густота, в которой фонари на Крепостной улице кажутся не лампами, а маленькими печками, забытыми кем-то в воздухе.

Снег пахнет дымом. И морем — хотя залив давно подо льдом и должен бы пахнуть никак.

Поле было десять.

Жила она в доме номер семь по Прогонной — в том самом, с угловым эркером и облезлой штукатуркой, под которой проступает финская кладка, как старая татуировка под выцветшей рубашкой. Бабушка ее, Айно Юрьевна, говорила: «Этот дом помнит четыре языка и трех котов». Что значило «трех котов» — Поля не уточняла. Бабушка иногда выражалась так, что лучше было кивнуть и пойти пить чай.

Чай у них был с брусникой. Всегда.

По вечерам, когда ветер шел с залива и тряс жестяные подоконники, Поля забиралась в эркер с ногами, прижималась лбом к стеклу и смотрела на башню. Башня Святого Олафа стояла напротив, через мост, через Замковый остров, через семь веков. Толстая, белая, с зеленой шапкой купола. И в самом верхнем круглом окне, что под куполом, по ночам иногда — не всегда, а так, через раз, через два — загорался свет.

Не электрический. Это Поля знала точно.

Электрический — он ровный, скучный, как контрольная по математике. А там свет был — теплый, прыгающий, будто кто-то носит по комнате свечу и не может найти, куда ее поставить.

— Бабуль, а кто там живет?

Айно Юрьевна, не отрываясь от вязания, отвечала:

— Жилец.

— Какой жилец?

— Лунный.

И все. Больше ни слова. Будто это было исчерпывающее объяснение, как «почтальон» или «слесарь».

В ту зиму — а была это, кажется, зима девяносто восьмого, хотя кто их теперь считает, — случилось вот что.

В ночь с пятницы на субботу у бабушки заболело сердце. Не страшно, но ощутимо: она сидела на кухонной табуретке, держалась за грудь и улыбалась виновато, будто извинялась перед табуреткой. Скорая ехала из Папулы — это другой берег, и зимой по льду они не ездят, а едут в объезд, через Северный, и пока доедут — можно успеть сварить три кастрюли супа.

Поля бегала по кухне, не зная, что делать.

— Полюшка, — сказала бабушка. — Сбегай-ка в башню. Скажи жильцу: Айно просит лунного молока. Полкружки хватит. И возвращайся.

Поля решила, что бабушка бредит.

— Какого молока?

— Лунного. Он поймет. И не бойся ничего — слышишь? Самое страшное в этом городе — это таможенник на пароме, а не башня. В башню иди.

Ключ у нее уже был в руке. Маленький, медный, с фигурной бородкой, похожей на букву «Ж».

Поля надела пуховик поверх пижамы. Шапку. Боты не зашнуровала — некогда. И выскочила.

На улице было тихо.

Так тихо, что слышно было, как скрипит снег под ее собственными шагами — не сзади, не где-то, а прямо под ней, отдельной маленькой музыкой.

Прогонная спускалась к Крепостной. Крепостная — к мосту. Мост — на остров. Остров — в башню. Маршрут она знала наизусть: летом ходила туда с классом, зимой — с бабушкой, в марте — одна, тайком, чтобы собирать на бастионах круглые блестящие камушки, которые здесь называют «слезами шведа».

Фонари горели через один. Снег падал — не сверху, а как-то вбок, будто его сдувало с крыш.

На мосту она остановилась.

Залив внизу был черный, гладкий, и в нем отражалась луна — большая, как сковорода, на которой бабушка жарит салаку. Луна стояла прямо над башней. И Поле показалось — а может, и не показалось, — что от луны к круглому окошку тянется тоненькая нитка. Не луч. Именно нитка. Серебряная. Подрагивающая.

По мосту никто не шел.

В замке тоже не было ни души — будка охранника пустовала, ворота были закрыты, но не на засов, а просто прислонены. Поля толкнула — створка отъехала с тем особенным деревянным вздохом, какой бывает только у очень старых дверей.

Внутри двора пахло сеном. Откуда сено зимой во дворе крепости — Поля не знала и решила не думать.

Лестница в башне — каменная, винтовая, с протертыми посередине ступенями, как старая ложка. Сто тридцать ступенек. Поля считала, чтобы не бояться. На семидесятой она сбилась. На сотой — перестала считать вообще.

Наверху была дверь.

Маленькая, низкая, с медной скважиной. Ключ подошел. Конечно, подошел — иначе зачем бабушка его дала.

Поля толкнула дверь и вошла.

Комната под куполом была круглая. Деревянный пол. Балки. Большое круглое окно — то самое, на которое она смотрела из эркера. А посреди комнаты, прямо на полу, сидел кот.

Большой. Серый. С белой манишкой и очень печальными глазами.

На голове у кота — маленькая красная шапочка, набекрень. Как у швейцара в гостинице «Дружба», куда Поля однажды заходила с мамой.

Кот посмотрел на Полю. Подумал. И сказал:

— Ну наконец-то. Я уж думал, она не вспомнит.

Голос у него был — как у учителя истории. Размеренный, чуть надтреснутый, с финским «р», которое перекатывается во рту.

Поля села на пол. Просто села. Не от страха — от того, что ноги перестали держать.

— Айно… — начала она.

— Я знаю, — сказал кот. — Молоко. Полкружки. Сейчас.

Он встал — ленивый, тяжелый, со скрипом, как старый сундук, — и прошел к окну. Лапой — настоящей кошачьей лапой, но удивительно ловкой — отодвинул серебряную нитку, которая тянулась от луны, и подставил под нее фарфоровую кружку. Кружка была белая, с синим выборгским гербом. Откуда у кота такая — отдельная история, и Поля не стала спрашивать.

Нитка дрогнула.

По ней побежали капли. Они стекали в кружку — медленно, по одной, и каждая, падая, тихонько звенела: «тинь, тинь, тинь». Не как вода. Как маленький колокольчик в чужом кармане.

— Долго, — сказала Поля.

— Полкружки лунного молока, — сказал кот, — копится двадцать минут. Земное время. Сядь, погрейся. Печка слева.

Печки никакой Поля не видела. Но повернула голову — и печка, конечно, была. Маленькая, изразцовая, с зелеными плитками, и в ней потрескивало.

Кот сел рядом.

— Ты тут давно живешь? — спросила Поля, потому что молчать было неловко.

— С тысяча двести девяносто третьего, — сказал кот.

— Это сколько?

— Это много.

— А что ты тут делаешь?

— Собираю. — Кот зевнул, очень по-кошачьи, показав розовый язык. — Слушай: луна — она ведь не сама светит. Ей помогают. Каждую ночь по нитке стекает молоко — для тех, кто болен, для тех, кто не спит, для тех, кто заблудился. Кто-то должен сидеть и подставлять кружку. Иначе все прольется в залив, и зря.

— А почему именно ты?

Кот посмотрел на нее. Печально.

— Потому что я был очень плохим котом, — сказал он. — В тысяча двести девяносто третьем я съел канарейку у одного шведского рыцаря. А канарейка была не простая — она пела колыбельные луне. Луна обиделась. И сказала: «Ладно, кот. Будешь теперь сам». С тех пор сижу.

— Семьсот лет?

— Семьсот тридцать два, если точно.

— Тебе скучно?

Кот молчал долго.

— Иногда, — сказал он наконец, — приходят дети. Как ты. И тогда не скучно.

Кружка наполнилась.

Кот подал ее Поле — обеими лапами, торжественно, как чашу. Молоко внутри было голубовато-белое и слегка светилось.

— Беги, — сказал он. — Не расплескай. И знаешь что?

— Что?

— Приходи еще. Не каждую ночь, конечно. А так — иногда. Снеси кружку обратно. Расскажи, как дела у бабушки. У нее лет пятнадцать назад тоже был ключ.

Поля замерла.

— У бабушки?

— А ты думала, я ей просто так молоко даю? — Кот усмехнулся. — Она в сорок четвертом сюда приходила, девчонкой. После эвакуации. Тоже за молоком. Только тогда — для своей матери. Так что мы знакомы.

Поля побежала вниз.

Сто тридцать ступенек. Двор. Ворота. Мост. Залив под мостом — серебряный, не черный больше: луна уже стояла прямо в зените, и нитка ее казалась толще, ярче.

Дома у бабушки сидел врач — приехал быстро, в объезд. Айно Юрьевна лежала на диване и слабо улыбалась.

— Принесла? — спросила она одними губами.

Поля протянула кружку.

Врач странно посмотрел — на кружку, на свет внутри, на синий герб, — но ничего не сказал. Только покачал головой и стал собирать саквояж.

Айно Юрьевна выпила половину. Прикрыла глаза. И уснула — мягко, ровно, как засыпают только в детстве.

Поля сидела рядом и держала ее за руку.

За окном падал снег. Над башней висела луна. В круглом окошке под куполом — она это видела — мелькнула серая тень в красной шапочке. Тень помахала лапой.

Поля помахала в ответ.

Потом она и сама задремала — там же, на полу, у дивана. Ей снилось, что она снова поднимается по винтовой лестнице, и кот сидит наверху, и говорит ей: «Ты молодец. Спи».

И она спала.

А за стеной — спал весь Выборг: и Крепостная, и Прогонная, и Северный вал, и круглая башня, и старая ратуша, и пристань. Спали гранитные валуны во дворах, спал лед на заливе, спали даже сосны на скалах Монрепо — а они, говорят, не спят никогда.

И только лунная нитка тихо звенела над городом: тинь, тинь, тинь.

Кружку Поля отнесла обратно через три дня. Кот был на месте. Сидел, ждал.

И кружек у него с тех пор стало две.

В Плесе зимой ночь приходит рано — часам к четырем уже синева ложится на крыши, на резные наличники, на узкую Калашную улицу, что петляет вверх, к Соборной горе. Снег здесь падает тихо. Будто кто-то его не сыплет, а кладет — горсткой, бережно, как муку на стол.

Вера приехала к бабушке на каникулы — в маленький деревянный дом на улице Ленина, прямо напротив Волги. Дом старый, скрипучий; печка топится березовыми поленьями, и от них в комнатах пахнет так, как пахнет только в детстве. Сладко. Дымно. Немножко смолой.

Бабушка уснула рано. А Вера — нет.

Она лежала под лоскутным одеялом и слушала, как где-то на горе бьет колокол.

Один удар.

Потом — долгая, плотная, как сметана, тишина. Потом еще удар, поменьше. И снова молчание.

Часы на стене показывали без четверти час. В это время в Плесе обычно никто не звонит — церковь Воскресения Христова на горе зимой закрыта, ключи у отца Михаила, а отец Михаил, как известно всему городу, в это время спит и видит сны про большую щуку.

«Странно», — подумала Вера. И встала.

В сенях она сунула ноги в бабушкины валенки — те самые, серые, подшитые рыжей кожей, что пахли сеном и чем-то еще, чему названия нет. Накинула пуховый платок. И вышла.

Улица была пустая. Совсем. Ни собаки, ни кошки, ни одного следа — будто город забыли где-то на полке, между банками с вареньем.

Вера пошла вверх.

Калашная улица в темноте казалась длиннее, чем днем. Сугробы по бокам — выше колена; фонари редкие, желтые, с дрожащим светом, как у керосиновых ламп. Один фонарь, у поворота к дому-музею Левитана, моргнул. И погас. И снова зажегся — будто передумал.

Вот тут она и увидела лису.

Лиса сидела прямо на коньке музейной крыши. Белая, как первый снег — нет, белее: будто ее специально выкатали в сахарной пудре. Хвост свешивался вниз, ушки торчком. Глаза — два мокрых угля.

— Долго же ты шла, — сказала лиса.

Вера остановилась. Подумала: «Ну вот, доигралась. Это сон. Или я заболела. Или это все бабушкина наливка из черной смородины — она у нее, между прочим, ого-го».

— Не сон, — сказала лиса. Спрыгнула. Села на сугроб напротив. — И не наливка. Я тебя жду с восьми вечера, между прочим. Замерзла вся.

— Ты говоришь, — глупо сказала Вера.

— Естественно. А ты что думала — буду тявкать? У меня к тебе дело.

Дело было такое.

Давно, очень давно — лиса махнула лапой куда-то в сторону Волги, как будто там лежало это «давно», свернутое в клубок — один художник потерял на Соборной горе кисточку. Маленькую, беличью, с потертой деревянной ручкой. Кисточка эта была не простая: ею художник писал не картины, а утра. Настоящие, плесские утра — те самые, с туманом над водой, с розовыми сараями, с дымом из труб.

— Левитан? — догадалась Вера.

— Тс-с-с. Имен не называют ночью. Услышит — обидится. Он, знаешь, обидчивый был.

Кисточка, рассказывала лиса, упала в старый колодец — тот, что во дворе за церковью, заколоченный досками, забытый всеми. И с тех пор плесские утра стали обычные. Красивые, конечно. Но не те.

— А мне-то что? — спросила Вера. Зябко переступила. — Я рисовать вообще не умею. Я в музыкальном училище, по классу фортепиано.

— А руки у тебя бабкины, — спокойно сказала лиса. — А бабка твоя, между прочим, дочка Анны Тимофеевны, которая прислуживала в доме… ну, ты поняла. И руки у вас в роду — особенные. Найдешь.

Вера хотела возразить. Что-то про то, что это вообще ерунда, что лисы не разговаривают, что колодцы заколачивают не просто так. Но почему-то промолчала. Просто пошла следом.

За церковью — двор. Маленький, заметенный. Старая береза с обломанной верхушкой. Сарай. И посередине — холмик из снега, под которым угадывался сруб.

Лиса принялась раскапывать. Лапками — быстро, ловко, как будто всю жизнь только этим и занималась. Вера присоединилась — голыми руками, в варежках было неудобно.

Доски оказались трухлявые. Одна треснула под нажимом — глухо, тихо, как ломается сухарь во рту.

Внутри пахло не сыростью, как ожидала Вера. Пахло старой краской. Льняным маслом. И почему-то — яблоками.

— Лезь, — сказала лиса.

— Куда лезть?! Там же темно.

— Не темно. Ты глянь.

Вера глянула.

И правда — на дне колодца теплился свет. Слабенький, голубоватый, как будто там, внизу, кто-то держал ладонь над свечкой. Лестница в стене — железные скобы, ржавые, но крепкие.

Она полезла. Считала про себя ступени, потом сбилась. Минут пять прошло. Или десять. Или две — кто считал, когда вокруг такое.

Дно оказалось сухое. И никакой воды. Только земля, утоптанная, и старый деревянный ящик. И на ящике — кисточка.

Маленькая. Беличья. Ручка потертая, лак облез. Ворс слипшийся — но целый.

Вера взяла ее в руку. Кисточка была теплая. Как живой воробышек.

Когда она поднялась обратно, лиса уже сидела на краю колодца и смотрела на восток.

— Светает, — сказала она. — Идем.

Они поднялись на самую макушку Соборной горы. Отсюда был виден весь Плес — крыши под снегом, черная лента Волги, не замерзшая еще у фарватера, дальние огоньки Левашихи на том берегу. Небо над лесом начинало розоветь — но как-то неуверенно. Будто стеснялось.

— Макни в небо, — велела лиса. — Вон туда, где облако.

Вера протянула руку. Кисточка коснулась воздуха — и в воздухе осталась полоска. Теплая, медовая, с примесью розового. Полоска расползлась, потекла вниз, на сараи, на крыши, на снег.

И Плес — настоящий, тот самый, прежний — проснулся.

Из труб поднялся дым — ровными столбиками, как нарисованный. Над водой пополз туман — не зимний, едкий, а тот, летний, молочный (хотя стоял январь, и это было невозможно — но кому ночью объяснишь, что возможно, а что нет). Колокольня засветилась изнутри. Где-то залаяла собака — лениво, по-доброму, как лают только спросонья.

Вера стояла и смотрела. И ей казалось, что она вспоминает что-то очень давнее — то, что было до нее, и до бабушки, и до бабушкиной мамы. Какое-то общее, теплое, родовое.

— Ну вот, — сказала лиса довольно. — Теперь утра будут правильные. До весны хватит, а там посмотрим.

Она потянулась. Потерлась мордой о Верину варежку — коротко, по-кошачьи. И добавила:

— Кисточку оставь себе. Спрячь. Если когда вдруг утро покажется тебе серым — макни в чай. Или в варенье. Или просто в воздух. Поможет.

— А ты?

— А я тут. Я всегда тут. Соборная гора — мой двор.

Лиса прыгнула в сугроб — и пропала. Только белая шерстинка повисла на ветке березы и закружилась, оседая.

Вера спустилась по Калашной. Дом бабушки стоял, как стоял. В окнах — темно. Печка еще дышала теплом. На столе — чашка с недопитым чаем, корка хлеба, ходики тикают.

Она разделась. Положила кисточку под подушку. Легла.

И уже засыпая, услышала, как бабушка из соседней комнаты бормочет во сне:

— Верунька… ты, что ли, опять на горе была? Совсем как мать твоя… совсем как…

Дальше Вера не расслышала. Она уже спала — крепко, тепло, без снов. А может, и со снами — но такими хорошими, что их и пересказывать жалко.

За окном падал снег. Тихо. Будто кто-то клал его горсткой, бережно, как муку на стол.

И где-то на горе, на коньке музейной крыши, сидела белая лиса и смотрела, как над Волгой встает правильное, медовое, плесское утро.

В Тобольске зимой ночь начинается рано. Часа в четыре над Иртышом синеет, к шести — уже густо-чернильный купол с прорезями звезд, а к полуночи мороз так схватывает воздух, что дышишь — и слышно, как вдох звенит.

Я живу в нижнем посаде, на улице Кирова, в деревянном доме с резными наличниками, которые мой дед сам вырезал в шестьдесят восьмом году. Дом скрипит. Печка трещит. И где-то на чердаке — кто-то ходит. Каждую ночь.

Меня зовут Варя. Реставратор. Работаю в мастерской при Софийско-Успенском соборе — это там, наверху, на горе, куда от нашего посада ведет Прямской взвоз, деревянная лестница в сто девяносто восемь ступенек. Зимой ступеньки обмерзают, и я каждое утро поднимаюсь как пьяная: цепляюсь за перила, выдыхаю белым, ругаюсь шепотом — ругаться вслух на горе, перед кремлем, рука не поднимается.

Наверху — другой мир. Кремль белокаменный, единственный в Сибири. Гостиный двор. Дворец наместника. Колокольня, которая зимой кажется выше неба. А внизу, за кручей, — посад, Иртыш, и огоньки, маленькие, как будто кто-то рассыпал угольки по черному снегу.

Вот туда я и хожу. Каждый день. И вот про эту ночь — особую — я и хочу рассказать.

Все началось со старой доски.

Ее принес отец Никодим, келарь, в коробке из-под елочных игрушек. Сказал — нашли на колокольне, под половицами, когда чинили перекрытия. Доска была размером с ладонь, темная, лак потрескался, изображение почти не читалось — но в нижнем правом углу я разглядела крошечную фигурку: то ли птица, то ли ребенок в куколе. И глаза. Два светлых глаза, которые смотрели на меня так пристально, будто ждали — давно, очень давно.

— Посмотри, — сказал отец Никодим. — Может, что-то получится.

Я забрала доску домой. Не положено, конечно. Но в мастерской ночью холодно, а у меня дома — печка, лампа, кот Прокоп и тишина, в которой хорошо думается.

Вечер был обычный. Чай. Сухари. Прокоп на коленях. Доска — на столе под лампой. Я разглядывала ее через лупу и не могла понять: то ли это икона, то ли просто старая роспись, может, светская миниатюра конца восемнадцатого века. Краски — темпера, левкас осыпался, золотой фон почти весь сошел. А фигурка в углу — живая. Я не могу сказать иначе. Живая.

Я заснула за столом. Голова на руках, лампа горит, Прокоп сопит где-то у печки.

И вот тогда — это случилось.

Меня разбудил стук. Тихий. Будто кто-то костяшкой пальца — по дереву. Тук. Тук-тук. Я подняла голову. В доме холодно — печка прогорела. Лампа мигает. А с доски на меня смотрит — уже не фигурка в углу — а целая птица, маленькая, серая, с большими янтарными глазами. Совенок. И он моргает.

— Здравствуй, — сказал он.

Вот так. Запросто. Будто мы с ним сто лет знакомы.

Я молчала. Что тут скажешь. Сижу, смотрю, и в груди что-то дернулось, как рыба на крючке — не страх, нет, скорее удивление пополам с узнаванием. Будто я этого совенка всю жизнь ждала и не знала.

— Меня зовут Филин, — сказал он. — Хотя я не филин. Просто совенок. Меня так нарисовали и так подписали — мастер был с юмором.

— Какой мастер?

— Семен Ремезов. Слышала?

Еще бы я не слышала. Семен Ульянович Ремезов — тот самый, что Тобольский кремль строил, картограф, иконописец, человек-эпоха. Триста с лишним лет назад.

— Это он тебя нарисовал?

— Не совсем. — Совенок повел крылом, будто пожал плечами. — Это он меня сюда посадил. Я — душа одной маленькой девочки, которая в моровое поветрие умерла, не доросши до семи лет. Звали меня Дуняшей. Мастер пожалел — нарисовал меня совенком, чтобы я ночами летала по городу и смотрела, как люди живут. Чтобы не скучно было.

Я сглотнула. В горле сухо.

— И ты летала?

— Летала. Триста лет. А потом доску спрятали под половицы — какой-то монах испугался, подумал, что бесовщина. И я застряла. Не вылететь. Слышу — а лететь не могу. Триста лет, Варя. Триста лет под досками. Знаешь, как это.

Я не знала. Я и трех дней без неба не выдерживаю.

— Что мне сделать?

— Дорисуй. — Совенок смотрел на меня в упор. — Мастер не успел закончить. Тут не хватает одного крыла и одной звезды. Если ты дорисуешь правильно — я смогу выйти. Полетать. Хоть одну ночь.

— А потом?

— Потом — посмотрим. Может, останусь. Может, улечу совсем. Триста лет — это долго, я устала. Но сначала — полетать. Очень хочется.

Я встала. Натянула валенки. Сунула доску за пазуху, под тулуп — чтобы краски не схватило морозом. Прокоп проснулся, посмотрел осуждающе и снова уснул — он у меня философ, в чужие дела не лезет.

На улице — минус тридцать два. Я знаю, потому что в сенях градусник, и я его проверила, прежде чем выйти. Снег скрипит так, будто под ногами лопаются маленькие стеклянные шарики. Луна — полная, тяжелая, висит над колокольней, как будто кто-то ее туда специально подвесил для красоты.

Я пошла наверх. По Прямскому взвозу.

Сто девяносто восемь ступенек.

На сто двадцатой я остановилась — отдышаться. Совенок шевельнулся за пазухой.

— Тише, — сказал он. — Слышишь?

Я прислушалась. Тишина. Огромная, ватная, разбавленная только треском мороза в бревнах нижних домов и далеким лаем какой-то собаки на той стороне Иртыша.

— Что слышать-то?

— Как город дышит.

И я услышала. Правда. Тобольск дышал. Медленно, глубоко, во сне — как большой зверь, свернувшийся под снегом. Печные трубы выпускали белые струи в небо. Окна светились янтарно. Где-то на Базарной площади тарахтел снегоуборщик — единственный звук, который выдавал, что сейчас две тысячи двадцать шестой, а не тысяча семьсот восемнадцатый.

Я поднялась наверх. К кремлю.

Мастерская моя — в подклете Гостиного двора. Ключ — в кармане тулупа. Я отперла, зашла, зажгла лампу. Внутри пахло клеем, олифой, старым деревом — родными запахами.

Достала доску. Положила под лампу. Открыла краски — у меня свои, ручной работы, темпера на яичном желтке, как положено.

— Покажи, — сказала я совенку. — Где крыло. Где звезда.

Совенок вышел из доски — буквально вышел, как из окна, — и сел мне на плечо. Легкий, как перышко, и теплый. Я не ожидала, что он будет теплый. Краска же должна быть холодной.

— Вот тут, — он показал клювом. — Левое крыло. Мастер начал, но не довел. И вот тут, в верхнем левом углу, должна быть звезда. Одна. Маленькая. Но самая важная.

— Какая?

— Полярная. Чтобы я дорогу не потеряла.

Я взяла кисть. Самую тонкую, беличью, номер ноль. Развела охру и сурик. Руки дрожали — не от страха, от какого-то другого волнения, для которого у меня даже слова нет. Будто я сейчас не доску дорисовываю, а — не знаю — выпускаю что-то живое из клетки.

Я работала час. Может, два. Может, три — кто считал.

Крыло получилось. Легкое, серое с белыми пестринами, точно как у настоящего совенка. Я не знаю, откуда я знала, как его рисовать — рука сама вела, будто кто-то ее направлял. Может, сам Ремезов. Может, Дуняша. Может, просто ночь, которая в Тобольске зимой такая густая, что в ней растворяется все лишнее, и остается только самое главное.

Потом — звезда. В верхнем углу. Маленькая, шестилучевая, с теплым желтым центром.

Я положила кисть.

Совенок вспорхнул с моего плеча. Облетел мастерскую раз, другой. Сел на полку с банками. Посмотрел на меня янтарными глазами — и я увидела в них то, чего не видела раньше: благодарность.

— Спасибо, Варя.

— Пожалуйста, — сказала я. И горло перехватило.

Мы вышли наружу. На площадь перед Софийским собором. Луна стояла прямо над крестом главного купола, и снег вокруг был такой синий, что казался не белым, а лунно-голубым, как будто кто-то разлил по нему чернила и забыл вытереть.

Совенок взлетел.

Я смотрела, как он кружит над колокольней — серая точка на фоне луны, потом — точка на фоне звезд, потом — просто звезда среди звезд. Он летел над Иртышом, над посадом, над моим домом, над улицей Кирова и резными наличниками. Я знала, что он сейчас видит. Дед когда-то рассказывал, что с колокольни в ясную ночь видно на сорок верст — до самой Абалакской обители.

Совенок облетел все.

Потом вернулся. Сел мне на варежку.

— Налеталась? — спросила я.

— Налеталась. Триста лет ждала — налеталась.

— Останешься?

Он подумал. Янтарные глаза мигнули.

— Останусь. Только не в доске. В доске — скучно. Я буду жить на твоей колокольне. На той, что в кремле. Буду ночами летать, а днем — спать в гнездышке под крестом. Согласна?

— А кто меня будет ночью на работу провожать?

— Я. С колокольни видно весь Прямской взвоз. Я буду тебя встречать на сто двадцатой ступеньке. Там, где ты сегодня остановилась.

Мы спустились вниз вместе. Совенок — на моем плече. Я — пешком, осторожно, чтобы не поскользнуться на обмерзших ступенях.

У моей калитки совенок взлетел.

— Доброй ночи, Варя.

— Доброй ночи, Филин. То есть — Дуня.

— Можно и так, и так. Мне все равно. Главное — я снова летаю.

Он исчез где-то за крышами, в сторону кремля.

Я зашла домой. Печка совсем погасла. Прокоп спал на табурете. Доска лежала на столе — с дорисованным крылом и маленькой звездой в углу. Но фигурки совенка на ней больше не было. Доска была пустая. Просто старая темпера на старом дереве.

Я положила ее обратно в коробку из-под елочных игрушек. Утром отдам отцу Никодиму. Скажу — реставрации не подлежит. Слишком много утрат. Пусть лежит в музейном фонде.

Легла спать. Уже под одеялом услышала — стук в окно. Тихий. Клювом по стеклу.

Я подняла голову. На подоконнике сидел серый совенок и смотрел на меня янтарными глазами.

Я улыбнулась. Помахала ему.

Он моргнул — и улетел.

А я уснула. Так крепко и спокойно, как не спала с детства. И снилось мне, что я лечу. Над Тобольском, над Иртышом, над белыми стенами кремля. И рядом со мной летит маленькая девочка в куколе, держит меня за руку, и смеется — звонко, как звенит мороз в зимнем воздухе.

С тех пор я каждую ночь, поднимаясь по Прямскому взвозу, на сто двадцатой ступеньке слышу — тихий стук крыльев. И знаю: меня встречают.

Спите спокойно. Если у вас за окном кто-то стучит клювом в стекло — не пугайтесь. Может, это просто маленькая Дуня прилетела пожелать вам добрых снов.