Фэнтези

В Самарканде я держу маленькую чайхану. Не для туристов — для своих. У меня нет вывески. Двор за глиняным забором, в двух шагах от Регистана, в улочке, ведущей к старой бане Хазрат-Хызр. Если идти от Биби-Ханым в сторону кладбища Шахи-Зинда и свернуть в третий переулок направо, мимо лавки старого Раджаба, который чинит ковры с восемьдесят первого года, — там и моя чайхана.

Деревья над двором — два урюка и одна шелковица. Весной в апреле двор пахнет цветами и дымом тандыра — соседка Мухаббат лепит свои самсы и продает их на углу. Я у нее беру по пять штук каждое утро. Самса с тыквой — мой завтрак с десяти лет.

Чай у меня необычный. Идет каркадэ с гвоздикой и щепоткой соли. Так делал мой дед. Он был чайханщиком еще при первых пятилетках. Говорил: соль раскрывает вкус, как разговор раскрывает человека. Туристам этот чай не нравится — они хотят «зеленый, как в Лагмане». Местные — пьют. Молча.

Чайхану я держу не ради денег. У меня пенсия от Минобороны Узбекистана — я в восемьдесят шестом служил в Афгане, в Кундузе, потом восемнадцать лет в милиции, потом сел в этот двор. Чайхана — для души.

В тот апрель ко мне зашел странный гость.

Мужчина лет пятидесяти. Русский. В клетчатой рубашке, аккуратной. Лицо обычное — такое, что глаз ни за что не цепляется. Светлая бородка. Очки.

Сел в углу под шелковицей.

«Чаю», — сказал.

Я принес свой каркадэ.

Он отхлебнул. Поморщился. Но не отставил. Пил. Медленно.

Я занялся другими столами — пара местных играла в нарды, дед Ширзод дремал над касой плова, привезенного из дома. День шел к вечеру. Самарканд переходил в синеву — над Регистаном поднимался лиловый свет, и муэдзин в Биби-Ханым уже звал на магриб.

Гость сидел до закрытия.

Я убирал столики. Подошел к нему.

«Простите. Закрываем».

Он поднял глаза.

«Можно еще чашку?»

Я налил.

Он допил. Расплатился. Положил на достархан, рядом со стаканом, ключ.

Тяжелый, латунный, советского образца. С продолговатой бородкой. На головке — выбито «41».

«Что это?» — спросил я.

«Я забыл, — сказал он. — От старого дома. Иркутская область. Дома давно нет — снесли. А ключ остался. Я его все время с собой ношу. Простите. Не выкидывайте, пожалуйста. Положите куда-нибудь. Может, найдется хозяин».

Он встал. Вышел.

Я ключ положил в коробочку с мелочью. Закрыл чайхану. Пошел домой — через Регистан, по тропинке вдоль крепостной стены, где в апреле цветет миндаль.

Дома включил радио. По «Узбекистон радиоси» музыкальный канал тихо пел:

«Гудбай, Америка-о,
Где я не буду никогда...»

Наутилус. Я люблю эту песню — у меня с восемьдесят пятого, с дембеля, когда мы ехали из Кундуза домой и в магнитофоне в БТРе крутили кассету с „Разлукой“.

Ночью мне снилось.

Дом. Деревянный. В сосновом лесу. Иркутская область, сказал он. На двери — номер «41». Я подхожу. Ключ у меня в руке. Поворачиваю в замке.

За дверью — длинный коридор. И в коридоре — много дверей. Все номера. Все закрыты.

За каждой кто-то дышит.

Я проснулся. Светало. Самарканд просыпался. Где-то закричал петух, и из-за дувала послышался голос Мухаббат: она уже месила тесто.

Я встал. Пошел в чайхану раньше обычного.

Коробка стояла на полке. Я открыл.

Ключа в ней не было.

Вместо ключа лежала записка. На русском, аккуратным почерком:

«Спасибо, что приняли. Ключ забрал. Дом нашелся».

С тех пор каждый вечер, когда я закрываю чайхану и иду домой через Регистан, я думаю про длинный коридор.

И про то, что одна дверь в нем — открыта.

Потому что я ее открыл.

Этой ночью.

В Ростове Великом я звонарь Успенского собора. Не служитель, не дьякон — просто звонарь. Тридцать второй год.

Звоны помню как песни. Будний благовест, праздничный, пасхальный — тысяча двести ударов за службу. У меня в руках три веревки и две педали, и я кручусь между ними как в детстве на сеноуборке. Спина уставать перестала годам к десяти работы.

Живу на Подзагородной, в одноэтажном доме с серой шиферной крышей, за рынком. От дома до Кремля иду пешком — двадцать минут через парк Победы. Зимой через парк не хожу, скользко: иду по Ленинской, мимо магазина «Колос», где продают хлеб «Подовый», который я ем уже сорок лет, потому что мать его покупала.

Зимний Ростов — это пар над Неро, ледяной рассвет в полдевятого, грачи на крестах Кремля и тишина, в которой слышно, как трещит лед на озере. Я люблю этот город. Других не знаю, кроме Ярославля, куда раз в год езжу к сестре.

На нашей звоннице двенадцать колоколов. Самый большой — «Сысой», тридцать две тонны. Самый маленький — «Зазвонный», семь килограммов. Каждый колокол я знаю по голосу. Сысой — басом, как старый дядька-фронтовик. Лебедь — теплее, мягче. Полиелейный — звонкий, чистый. Зазвонные — щебечут, как воробьи.

Все знаю.

В ту субботу, в шесть утра, я поднялся на ярус.

Колоколов оказалось тринадцать.

Я остановился на лестнице. Пересчитал. Прошел по звоннице. Дотронулся до каждого.

Тринадцать.

Новый — последний от Сысоя, у самой стены — небольшой, черный, без надписи. Без барельефа. Висел ровно, на железной балке, с подвязанным языком.

Я потрогал его.

Теплый.

Колокола не бывают теплыми в декабре. Они холодные, как лед. Этот — был теплым. Как лоб у живого.

Я позвонил благовест. Двенадцать колоколов отозвались, как всегда. Тринадцатый — молчал. Он висел и слушал.

К отцу Алексию я спустился после службы. Сказал.

Отец Алексий посмотрел на меня устало.

«Иван Петрович, идите домой. Поспите. Вам шестьдесят два года, вы тридцать лет звоните, вам мерещится».

«Сходите со мной, отец Алексий».

Он вздохнул. Пошел.

Поднялись на ярус. Двенадцать колоколов.

Я молчал. Долго.

Потом сказал: «Извините, отец Алексий».

Он похлопал меня по плечу. Ушел.

Я остался на звоннице. Сел на лавочку у двери. Закурил.

От парка тянулся утренний пар. Из радиоприемника сторожа доносилось — старый, с шипом, «Маяк»:

«Перемен требуют наши сердца,
Перемен требуют наши глаза...»

Я закрыл глаза.

Когда открыл — тринадцатый колокол был на месте. Черный. Теплый. И что-то внутри него тихо стукнуло. Один раз.

Дома я вытащил из сундука тетрадку прадеда. Прадед мой был звонарем здесь же, до революции. После — расстригли, отправили в Балашиху на стройку. Тетрадка осталась.

На одной странице, среди записей о звонах, я прочел: «Если колокол вырастет — служи. Не звони ему. Звон ему — это голос. Голос его услышат те, кого он звал. Они придут. Они уже шли».

Я закрыл тетрадь.

С тех пор каждое утро я поднимаюсь на ярус. Считаю.

Двенадцать.

Иногда — тринадцать.

Когда тринадцать — я не звоню. Сижу. Курю. Жду.

К полудню он исчезает.

Не спрашивайте, куда. Я не знаю.

Но когда вечером я иду домой через Ленинскую и слышу, как со стороны Балашихи едет электричка, я почему-то всегда думаю: это его поезд.

И кого-то он сегодня привез.

На Соловках я смотрю за маяком на Большом Заяцком острове. Это маленький остров — два километра в длину, голый, каменный, ветреный. Маяк деревянный, еще начала двадцатого века. Зимой я остаюсь один. Семья на материке, в Беломорске. Жена не любит остров. Дочь привозят летом на неделю.

Меня зовут Тыщенко. Илья Захарович. Шестьдесят первого года рождения. В прошлом — инженер-связист на Северном флоте. На пенсию вышел в две тысячи восьмом и сюда устроился — потянуло от шума. На Соловках шума нет. Только ветер и крик чаек, который зимой кончается, потому что чайки уходят.

Дом мой каменный, с печкой и радиостанцией. Связь раз в сутки, в восемнадцать ноль-ноль. С Большим Соловецким. Заведующий, Михалыч, спрашивает: жив? — Жив. — Лампа? — Горит. — Ну, до завтра. Все.

Еда — мука, гречка, тушенка, лук, рыба. Чай. Я пью очень крепкий, с тремя ложками заварки на стакан. Привычка флотская. Сахар не люблю. Жена смеется: «У тебя чай — гудрон, я в твоей кружке ложку размешать не могу, она стоит торчком».

Зимой ночь — двадцать часов. День — четыре. Я привык. Книги, шахматы по почте с Михалычем, радио.

В ноябре, в начале второй недели, был шторм. Семь баллов. Я сидел дома, читал. К утру стихло. Я вышел проверить маяк — лампа в порядке, штора цела.

На южном берегу, в бухте, на гальке лежал ялик. Деревянный, советский, с облупленной зеленой краской. Без человека.

Я спустился. Внутри ялика — лужа, обрывок брезента, ведро. И вещи. Сапоги резиновые сорок четвертого размера. Серая телогрейка. Полупустая бутылка водки. И блокнот в коричневой кожаной обложке, обернутый в полиэтилен.

Я принес блокнот домой. Положил у печки. Высушил.

Вечером открыл.

Это был чей-то ежедневник. Подчерк аккуратный, инженерный. Записи начинались с восемьдесят шестого года. Сначала — обычное: командировки, фамилии, телефоны. Потом — даты и места. Только даты и места.

«02.06.86 — Серпухов»
«15.09.86 — Подольск»
«11.11.86 — Кашира»

И так — год за годом. Без комментариев.

Даты шли до две тысячи шестого. Потом — пробел в шестнадцать лет. И последняя запись — ноябрем нынешнего:

«17.11. — Большой Заяцкий. И.З. Тыщенко».

Я сел.

Перелистал назад.

На странице сто двенадцать, против даты восемьдесят шестого года, было мое имя. И год моего рождения. И место — Беломорск.

Я закрыл блокнот.

Поставил чайник.

Из радио в кухне тихо пело:

«Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой...»

Наутилус.

Я налил чай. Сел. Подумал.

Вышел из дома. Лампа маяка горела ровно. На горизонте — черная вода, и на ней, далеко, очень далеко, мерцал еще один свет. Не корабль. Маленький, нестабильный. Как огонек свечи в окне.

Я вернулся. Связался с Михалычем — сеанс уже закончился, но он ответил.

«Михалыч, ялик прибило».

«Угу. С каких? С Большого Соловецкого никто не пропадал. У карелов спрошу».

«В нем блокнот».

«И что?»

Я помолчал.

«Михалыч, на ноябрь восемьдесят шестого записано мое имя».

Связь зашуршала. Михалыч молчал секунд десять. Потом сказал:

«Илья, ты в восемьдесят шестом где был?»

«В Серпухове, в командировке. У тестя».

Он опять помолчал.

«Илья. Сожги блокнот. Сегодня. Не завтра. Сейчас».

Я сказал: «Понял».

Положил трубку.

С блокнотом в руках вышел во двор. Открыл топку у летней печи. Бросил.

Кожа долго не горела. Потом загорелась.

Когда занялась последняя страница, я увидел: на ней, поверх записи о Тыщенко И.З., чьим-то свежим почерком было дописано — едва видимыми чернилами:

«Лампа. 18.11. — погасить».

Я стоял и смотрел, как пламя ее съедает.

За спиной у меня лампа маяка качнулась. Один раз. Будто кто-то ее потрогал.

Я обернулся.

Над островом висела северная ночь.

И далеко, очень далеко, огонек на горизонте погас.

Я работаю проводником поезда Новосибирск–Адлер двадцать первый год. С девяносто третьего, когда после педа дочка родилась, муж ушел к диспетчерше из Карасука, а свекровь сказала — иди куда хочешь, у меня внучка. Я пошла в проводники. Зарплата маленькая, дорога долгая, но из дома меня в эти годы не очень тянуло.

Знаю каждый сантиметр своих вагонов. Какие купе скрипят, в каком зимой дует из окна, где радиатор греет неравномерно. Помню запахи: на станции Барабинск пахнет омулем, в Татарской — пирожками с картошкой, на Балезино — горячим хлебом.

Люблю свой поезд. Зимой особенно. Зимой пассажир спокойный, без бутылок, тихий, читает или спит. Не то что летом — на Адлер с детьми, с надувными кругами и капризными родителями.

В тот декабрьский рейс — двадцать второго — у меня было полупустое купе. Восемь пассажиров на тридцать шесть мест. Девятый вагон, плацкарт. Я раздала белье, прошлась с углем, поставила чайник.

За окном Барабинская степь, черная, без звезд. Снег летел сбоку, как мука сквозь сито.

Из радио в моей служебке тихо играло:

«Этот поезд в огне,
И нам некуда больше бежать...»

Гребенщиков. Я люблю эту песню. Всегда слушаю в дороге. Мне в ней что-то про мою жизнь — про то, что ехать надо, а куда — давно не важно.

Я прошлась по вагону. Седьмое купе — последнее перед моим. В нем ехать должен был один пассажир: Лазарев И.К., билет до Луги. По ведомости — мужчина, тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

Я заглянула.

В седьмом сидели двое.

Мужчина у окна — высокий, лысоватый, в очках с толстыми стеклами, в сером свитере. Тихий. Читал газету «Гудок» прошлогоднюю. Скользнул на меня взглядом — равнодушным, как на стену.

Второго я не запомнила. Это меня и царапнуло. Я ушла к себе, посмотрела ведомость — один пассажир. Один.

Вернулась. Постучала.

«Извините, у вас попутчик?»

Лазарев поднял глаза.

«Нет, — сказал. — Я один».

Я посмотрела на нижнюю полку напротив. Белье было разложено. Подушка примята.

«А постель кто стелил?»

Он пожал плечами.

«Не знаю. Так было».

Я закрыла дверь.

В служебке посмотрела на себя в зеркало. Лицо усталое. Я давно работаю, у меня бывают видения от недосыпа. Бывает, что слышу детский плач в пустом вагоне. Бывает, чую запах нафталина там, где его не может быть.

Я налила себе чая с лимоном — я всегда пью с лимоном, без сахара, потому что у меня от сахара изжога. Выпила. Пошла дальше.

К утру состав прибыл в Татарскую. Стоянка двадцать пять минут.

Я вышла на платформу — морозец, фонари желтые, бабки с пирожками. Купила два — с картошкой и с капустой.

Когда вернулась в вагон, Лазарева в седьмом не было.

Постель смята. Газета сложена. Чая выпита кружка.

Я посмотрела в ведомость. Лазарев И.К. — билет до Луги. До Луги ехать еще трое суток.

Я пошла по составу. В тамбурах, в туалетах, в соседнем вагоне — никого. Спросила у Раисы из седьмого вагона — она его не видела.

Вернулась в седьмое.

На столике стоял стакан. На дне — лимонная корка.

Я лимон в чай не клала. Никому. Лимон у меня только для себя.

С тех пор каждый раз, когда захожу в седьмое и оно пустое, я смотрю на столик. Иногда там стакан. Иногда корка. Иногда — ровно подмятая подушка.

Коллеги говорят: устала, мать, сорок седьмой год пошел, иди уже в кассу, в кадры, в диспетчерскую — куда угодно с земли.

А я думаю: пока я в поезде, оно со мной едет.

Как я слезу — оно слезет.

И начнет ходить пешком.

В Вологде декабрь — белый. Не как в рекламе, а как в детстве — серые сумерки в полдень, елки в инее, дым из печных труб на Засодимского, и снег, который скрипит по-особенному, со звоном — северный снег, не московский.

Я живу на Засодимского, в деревянном доме с резными наличниками. Дом мой, я его получила от бабки, бабка — от своей матери. Внизу мастерская, наверху комната с печкой. Печку топлю березой, потому что осиной воняет, а сосна стреляет.

Работа у меня — кружево. Вологодское, на коклюшках. Те, кто думает, что это бабушкино занятие, ошибаются: рисунок плетешь почти как партитуру, шестью-восемью парами коклюшек одновременно, и ошибиться нельзя. Час работы — два сантиметра. На скатерть уходит месяц.

Прабабкины коклюшки лежат в коробке отдельно. Они темные, отполированные пальцами трех поколений женщин нашей семьи. По вечерам я их беру и плету для души. Для музея — другие, попроще.

В музее веду курсы. Приезжают летом туристы, зимой — местные. Я их учу первому коклюшечному узору — «вилюшке». Простой. Теплый. Если уж его не плетешь — иди вязать.

В тот декабрь ко мне пришел странный заказчик. Мужчина лет шестидесяти, в черном пальто, очень чистом. Седой. Глаза светлые, как мутное стекло.

Принес выкройку. Старую, желтоватую, с подпаленными краями.

«Повторите, пожалуйста, — сказал. — Один в один. Ни одной нитки в сторону».

Я выкройку взяла. Узор был необычный. Вологодский — но какой-то... повернутый. У нас в кружеве всегда есть „полотнянка“ — основной плотный ход, и „сетка“ — легкая. А здесь сетка вилась вокруг полотнянки так, будто опутывала. Как корни опутывают камень.

«Откуда выкройка?» — спросила я.

«Семейная. От тетки. Она в детдоме воспитательницей работала, в Минской области, до восемьдесят пятого. Любила плести. После ее смерти осталось много рисунков».

Я кивнула. Цену сказала. Он не торговался. Заплатил вперед наличными.

Начала плести вечером.

В доме топилась печка. Из старого приемника, который я не выключаю никогда, — он мой собеседник, — пело Кино:

«А мне приснилось — миром правит любовь,
А мне приснилось — миром правит мечта...»

Коклюшки стучали. Узор шел легко, как будто руки знали его без меня.

К полуночи я заметила: в узоре, если смотреть от угла, проступают силуэты. Очень мелкие. Тонкие. Будто детские фигурки, вплетенные в сетку. Не нарочно — просто так складывался ход переплетений.

Я остановилась. Достала прабабкин атлас узоров. Такого там не было.

Долистала до конца. На последней странице, написанной не прабабкой, а кем-то более поздним, на полях химическим карандашом значилось: „Не плести вологодского образца на льне. Иначе — считать души“.

Я закрыла атлас.

За окном вьюжило. Засодимского лежал белый, фонари качались, дым из соседской трубы стелился по крыше.

Я доплела заказ за неделю.

Когда он пришел забирать, я положила работу на стол. Седой развернул ее. Долго смотрел. Считал.

Я не выдержала: «Что вы считаете?»

Он поднял светлые глаза.

«Семьдесят восемь, — сказал. — Спасибо. Все на месте».

Забрал. Ушел.

Дверь хлопнула.

Я стояла у окна. Видела, как он идет по Засодимского, сворачивает к Сретенской церкви, и снег за ним заметает следы быстрее, чем должен.

С тех пор я плету только для музея. Простую вилюшку.

Прабабкины коклюшки лежат в коробке. Я их боюсь брать в руки.

Но иногда ночью слышу: в коробке кто-то стучит.

Тихо-тихо. Как будто плетет.

В Норильске полярная ночь — это не два месяца темноты. Это два месяца особенного света: фонари, снег, отражающий фонари, и небо, которое будто кто-то накрыл серым ватником. К декабрю привыкаешь. Я живу здесь восемь лет. Работаю ночным диктором на «Норд-FM», волна 88,7. Эфир с двух до шести.

Студия — на улице Богдана Хмельницкого, в полуподвале старого ДК. Окна заложены пенопластом. Внутри тепло, пахнет старым кофе из автомата и табаком — хотя курить запрещено, я курю в форточку котельной. Игорь, звукорежиссер, делает вид, что не замечает.

Слушают меня вахтовики, дальнобойщики на трассе Норильск–Дудинка и, как говорит редактор, «те, кому совсем хреново». Программа простая: ставлю старые записи, читаю прогноз, иногда принимаю звонки. Темы любые. Лишь бы не политика и не похороны.

Люблю свою работу. Профдеформация — могу час говорить ни о чем. Это полезно. И еще умею молчать в эфире так, чтобы слушателю казалось — это часть передачи. Игорь шутит: «Ты единственный, у кого паузы звучат лучше слов».

В тот вторник, в три двенадцать ночи, в эфир пришел звонок.

Голос мужской. Спокойный. С ровным, чуть скрипучим тембром — будто человек двадцать лет работал учителем химии. Я даже про себя подумал: химик. Откуда я взял — не знаю.

«Здравствуйте. Я бы хотел поставить песню».

«Слушаю», — ответил я.

«Виктор Цой, „Звезда по имени Солнце“. Если можно».

Я кивнул сам себе — частая просьба. Поставил.

«И спать ложатся, и просыпаются с пеной у рта,
Земля...»

Пока шел проигрыш, мужчина говорил. Тихо, в трубку.

«Я ее вожу. Вторая ночь. Между Кайерканом и старым ГРС. Я устал».

«Простите, — сказал я. — Вы о чем?»

«О работе, — ответил он. — У вас же тоже работа».

И повесил.

Я посмотрел на Игоря через стекло. Игорь пожал плечами — типа, очередной чудак, у нас таких в смену по три.

Песня кончилась. Я дочитал прогноз. В четыре пятнадцать — звонок снова.

Тот же голос.

«Поставьте, пожалуйста, еще раз».

«Уже ставили».

«А мне нужно еще».

Я помолчал. Потом сказал: «Ладно».

Пока шла песня, он опять говорил.

«Я ее отпускаю иногда. Чтоб бежала. По дороге ровно — идти видно издалека. Они всегда возвращаются. Думают — пойдут к огням, к огням города. А огни обманывают, в тундре расстояние не угадать. Бегут полчаса — и обратно к машине, плачут».

Я не слышал собственного дыхания.

«Кто вы?» — спросил я.

Он сказал спокойно: «Я просто слушатель. Спасибо за песню».

Эфир оборвался.

Я выскочил к Игорю. «Запиши номер, откуда звонили».

Игорь пощелкал по консоли. Поднял брови. «Номера нет. Звонок шел напрямую с эфирной линии, минуя АТС. Так не должно быть».

«В смысле?»

«В смысле — будто кто-то подключился к нашему сигналу с трассы. Прямо в провод».

Я закурил. Внутри, на студии, плевать на запрет. Игорь не сказал ни слова.

Додикторил эфир. В шесть утра вышел на улицу. Возле ДК курил мужик в вахтовке — лет пятидесяти, с серым лицом. Спросил у меня прикурить. Я дал.

«Хорошо у вас сегодня шло, — сказал он. — Особенно Цой».

Я посмотрел на него.

«Вы откуда слушали?»

«С трассы, — ответил он. — Я ее вез».

Он пошел к своему «Уралу», припаркованному у дома напротив. Я стоял с догорающей сигаретой.

В кабине у него на пассажирском сиденье, в полумраке, что-то было укрыто брезентом.

Когда он отъехал, я пошел в студию и попросил Игоря удалить запись звонков за ночь.

Игорь посмотрел молча. Удалил.

С тех пор каждый вторник, в три двенадцать, в эфир приходит звонок.

Я ставлю Цоя.

И молчу так, чтобы слушателю казалось — это часть передачи.

В Суздале август пахнет травой, церковным воском и яблоками из монастырского сада. Я живу здесь четырнадцатый год — приехал из Загорска после развода, снял комнату у бабки Зины на Ленина, да так и остался. Работаю при Спасо-Евфимиевом монастыре. Реставрирую иконы.

Профессия редкая. В Суздале нас, реставраторов, человек шесть. Все знают друг друга по имени и по запаху скипидара, которым от нас разит, как от стариков-аптекарей. У меня свой кабинет — узкий, длинный, с одним окном на крепостную стену. Зимой холодно, летом душно. Привык.

Люблю старые лица. Те, что писали в семнадцатом, восемнадцатом веке. У них в глазах что-то понимающее. Современные иконы — глянец, штамп. А старые — смотрят. Иногда я ловлю себя на том, что говорю с ними. С Богоматерью особенно. «Ну что, опять у тебя левое веко облупилось. Сейчас починим, родная».

Жена когда-то сказала: ты с куском дерева как с живым. Я тогда промолчал. А чего отвечать. Кусок дерева — он же не виноват, что я его понимаю лучше людей.

Из дома до монастыря двадцать минут пешком. Иду по Кремлевской, мимо Ризоположенского, сворачиваю у деревянной церкви Бориса и Глеба, спускаюсь к Каменке. Каменка — речка, узкая, с заросшими берегами. Летом в ней мальчишки купаются. Зимой я хожу по льду — короче выходит.

В тот август привезли икону. Не из местных храмов — частная находка. Какой-то мужик из Кемерова нашел на чердаке у умершей тетки и сдал перекупу, а тот — нам. Восемнадцатый век, северное письмо, «Сошествие во ад». Темная, тяжелая.

Я ее разворачивал часа полтора. Слой за слоем — газета «Правда» семьдесят восьмого, тряпки, промасленная бумага. Прятали наспех. Под последним слоем — записка. Карандашом, корявыми буквами: «Не вешать. Сжечь».

Я записку отложил. Закурил. Подошел к окну.

Каменка серебрилась.

Продолжил работу.

Икона дышала пылью и чем-то еще. Сладковатым. Я списал на старое масло — иногда олифа из позднего слоя так пахнет, особенно если ее льняным разбавляли.

К вечеру снял верхний слой записи. И увидел: под Христом, выводящим Адама из ада, чьей-то кистью — поздней, грубой — были дописаны фигурки. Маленькие. Детские. Шесть штук. Стояли в углу, держались за руки. Лица замазаны темно-коричневым. У одной — белое пятно на месте глаза.

Я положил пинцет. Вышел во двор. Сел на лавочку у северной стены.

Из радио сторожа, дядьки Сереги, доносилось:

«Под небом голубым есть город золотой,
С прозрачными воротами и яркою звездой...»

«Гребенщиков, — крикнул дядька Серега. — Душу выворачивает, зараза».

Я кивнул.

К ночи остался в мастерской. Дома все равно никто не ждал. Открыл архив монастыря — у меня доступ есть, я членом совета числюсь. Стал искать историю иконы.

Числилась в селе Кулебяки — Новокузнецкая область. Село стояло до семидесятых, потом всех расселили в поселок при шахте. Церковь разобрали. Но в шестьдесят девятом, перед тем как разобрать, при доме настоятеля жил его племянник. Сирота. С шестьдесят девятого по семьдесят восьмой в окрестных деревнях пропали шесть детей. Дело закрыли как несчастные случаи — все шестеро якобы утонули в шахтных карьерах. Тел не нашли.

Племянник уехал в Новокузнецк в семьдесят восьмом. Икону, видимо, увез с собой.

Я закрыл архив.

Подошел к иконе.

Фигурок было уже семь.

Седьмая стояла чуть в стороне. Маленькая, в свитере с оленями — таких в шестидесятые вязали в каждом селе. Лицо еще не замазано.

Лицо было мое.

Я моргнул. Свет качнулся. В мастерской было тихо так, как бывает только в Суздале, в монастырских стенах, в три ночи, — гулкая тишина, в которой даже мысли скрипят, как половицы.

Я взял растворитель. Хотел стереть. Кисть в руке дрогнула.

Под фигурками, в самом низу доски, проступали еще чьи-то — едва видные, протравленные временем. Я наклонился ближе.

Их было много. Очень много.

И места еще хватало.

Я положил кисть. Записал в журнал: «Икона требует повторной экспертизы. Доступ ограничить». Запер кабинет.

Дошел до дома. Бабка Зина не спала — кашляла на кухне. Я разделся, лег.

Под утро мне снилось село. И детский свитер с оленями. И чей-то голос — спокойный, домашний, профессорский — говорил: «Не вешать. Сжечь».

Я проснулся в холодном поту. На груди у меня лежала кисть. Тонкая, колонковая. Моя любимая. На щетине — темно-коричневая краска.

Я ее в мастерской оставил. Точно оставил.

За окном пел петух. В Суздале было утро.

В Тбилиси осенью с Мтацминды тянет дымом — кто-то жжет листья на даче за Ваке, и этот запах долетает аж до улицы Атонели, где я снимала комнату на третьем этаже старого дома с резным балконом.

Балкон смотрел на Куру. Точнее — на изгиб реки у Метехи, на лесенки, на огни моста Мира, который местные не любят и называют «прокладкой».

Я приехала в Тбилиси на семестр по обмену. Двадцать три года, факультет архитектуры, программа исследования старого города. И тогда я еще не знала имени Давита Иремашвили.

А потом узнала.

Он вел у нас спецкурс по реставрации балконов — да, представьте, есть такой курс, и он трехчасовой, и он самый интересный из всего, что я слушала за пять лет. Иремашвили было сорок шесть. Высокий, сутулый, с седыми висками и темными бровями, которые сходились на переносице, когда он злился. Злился он часто. На бездарных подрядчиков, на муниципалитет, на туристов, которые царапают ножом резьбу на балконах в районе Сололаки. На меня — реже.

Но когда злился — я запоминала это надолго.

— Маша. — Он стоял у доски, в пиджаке цвета мокрого асфальта. — Вы написали, что балкон дома на улице Бетлеми относится к концу девятнадцатого века. На основании чего?

— На основании каталога…

— Каталог — макулатура. Идите. Сами. Смотрите. Завтра в семь утра я буду там. Если хотите — присоединяйтесь. Если не хотите — поставлю «удовлетворительно».

Я пришла.

В семь утра в Тбилиси осенью — это синие сумерки, и пар изо рта, и пустые улицы старого города, и где-то поет муэдзин с минарета у серных бань. Я шла от Атонели через площадь Свободы вниз, к Бетлемской лестнице. Туман с Куры лез в каждый переулок. Кошки сидели на ступенях — рыжие, серые, черные. Одна, черная, проводила меня от поворота до самого подъема к церкви.

Он стоял у дома номер семнадцать. Курил.

— Опоздали на четыре минуты.

— Я заблудилась.

— Нет. Вы испугались.

Я хотела ответить — но он уже шел вверх по лестнице. И мне ничего не оставалось, кроме как идти за ним.

Дом семнадцать. Балкон второго этажа — резной, с тремя ярусами накладной деревянной кружевы, выкрашенный когда-то в бирюзовый, а теперь — серый с проблесками. Иремашвили остановился под ним. Достал из кармана небольшое увеличительное стекло — старомодное, в латунной оправе. Посмотрел на меня.

— Подойдите. Я вас подсажу.

— Что?

— Я вас подсажу. Иначе вы не разглядите крепления. По креплениям я скажу вам возраст — точнее любого каталога.

Я подошла.

Его руки — большие, теплые сквозь ткань пальто — обхватили меня за талию. Без церемоний. Как будто я была ящиком, который нужно поставить на полку. Он поднял меня — легко, словно я весила пять килограмм, — и я оказалась лицом к лицу с резным деревом, изъеденным временем. Я держала стеклышко. Я смотрела на крепления.

Я ничего не видела.

Потому что чувствовала его дыхание у себя под лопаткой. Сквозь куртку, сквозь свитер, сквозь две майки — все равно чувствовала.

— Ну?

— Гвозди... кованые. Квадратные.

— Год?

— До тысяча восемьсот восьмидесятого.

— Молодец.

Он опустил меня. Медленнее, чем нужно. Гораздо медленнее.

Мы спустились вниз — к маленькой кофейне на углу, где варили кофе на песке, и где хозяйка, тетя Манана, знала Иремашвили с детства и звала «Датико». Мы сидели у окна. Туман снаружи стал реже.

Он смотрел в чашку.

— Маша. Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. — Он говорил по-русски с мягким акцентом. — Я знаю, что я делаю. Я знаю, как это выглядит. Я не пьян, и я не дурак, и мне не сорок шесть лет случайно.

— О чем вы?

— О том, что завтра я скажу декану, что снимаю с себя руководство вашей курсовой работой. И что вы доделаете ее с Натией Гочашвили — она моложе меня и злее, но в балконах разбирается не хуже.

— Почему?

Он поднял глаза. И в этих глазах не было ничего — ни усмешки, ни тепла, ни той профессорской снисходительности, которой он обычно прикрывался. Голые глаза.

— Потому что мне нельзя. Понимаете? Мне — нельзя. У меня есть кодекс. Я его не сам придумал — но я его принял. И сегодня утром, когда я поднял вас под этот балкон, я нарушил половину пунктов. К ужину нарушу вторую — если буду продолжать.

— А если я не хочу, чтобы вы прекращали?

Он усмехнулся. Криво, как человек, которому больно.

— Тогда мы оба будем виноваты. Но виноват буду — я. Потому что мне сорок шесть, а вам — двадцать три, и я ваш преподаватель, и я в этом городе, и вы — гостья. Это не равные весы, Маша.

Я молчала.

За окном прошла та самая черная кошка. Посмотрела на нас в окно — внимательно, как контролер в автобусе. И пошла дальше.

— Хорошо. — Я допила кофе. Густой, с песком на дне. — А если — после семестра? Когда я уеду?

— Тогда. — Он положил на стол лари. Слишком много. — Тогда, может быть, я найду вас. В Москве. Или где вы там живете.

— В Нижнем Новгороде.

— В Нижнем Новгороде. — Он попробовал на язык, как будто пробовал название вина. — Хорошо. Тогда я найду вас в Нижнем Новгороде. Если вы захотите.

— А если не захочу?

— Тогда я не найду вас. И буду жалеть. Долго. Может быть, всю жизнь. Но это уже мое дело, понимаете? Не ваше.

Он встал. Поправил пиджак. Положил руку — тяжелую, теплую — мне на плечо. Только на плечо. Только на секунду.

— Идите доделывать курсовую.

Он вышел.

Я просидела в кофейне еще минут сорок. Тетя Манана принесла мне второй кофе — бесплатно, без слов. Потом еще одну чашку. Я смотрела в окно, на туман, на лесенки, на фонари, которые в Тбилиси осенью гаснут поздно — где-то к девяти утра.

Я уехала через три месяца. Курсовая получила «отлично». Натия Гочашвили оказалась действительно злее — но в балконах разбиралась.

Давит Иремашвили не написал. Ни в декабре, ни весной, ни летом. Я перестала проверять почту к августу.

А в октябре, ровно через год после того утра, в Нижнем Новгороде пошел первый снег. Я вышла из института на Минина, поправила шарф — и увидела на лавочке у памятника Добролюбову мужчину в пальто цвета мокрого асфальта. Он сидел и смотрел на Волгу.

Я остановилась.

Он повернул голову.

И — улыбнулся. В первый раз за все время, что я его знала.

Это, наверное, будет долгая история. Или короткая — кто знает. Мы пошли пить кофе. Снег шел все сильнее. Кошка — рыжая на этот раз — выглядывала из подворотни на улице Рождественской и смотрела на нас внимательно, как контролер в автобусе.

И ничего еще не было решено.

И все уже было решено.