Фэнтези

4 июля 1761 года в Лондоне умер толстый, одышливый печатник по имени Сэмюэл Ричардсон. Двести шестьдесят пять лет прошло. А мы всё ещё живём внутри придуманного им мира — просто не замечаем.

Началось всё случайно, как это часто бывает с вещами, которые потом называют «эпохальными». Ричардсону было под пятьдесят, руки у него от подагры дрожали, а два приятеля-издателя предложили ему составить сборник образцовых писем — методичку для малограмотных: как отказать наглецу-жениху, как попросить денег у скупого дядюшки, как пожаловаться на хозяина. Коммерческая мелочёвка. Но, сочиняя один из образцов — письмо служанки, которая отбивается от домогательств своего господина, — Ричардсон вдруг увлёкся так сильно, что бросил методичку. За два месяца он написал роман на пятьсот с лишним страниц. Назвал «Памела, или Вознаграждённая добродетель».

Лондон сошёл с ума.

В 1740 году роман про служанку, которая отбивает атаки похотливого хозяина письмо за письмом — и в итоге выходит за него замуж, потому что добродетель, видите ли, вознаграждается — стал первым настоящим бестселлером на английском языке. Люди читали куски вслух на площадях. Проповедники цитировали Памелу с кафедры как образец женской чести. Продавали памятные тарелки с её портретом. Тарелки, Карл. В восемнадцатом веке.

Правда, не всем понравилось. Генри Филдинг, будущий автор «Тома Джонса», счёл всю историю лицемерным враньём — дескать, никакая это не добродетель, а расчётливый шантаж замужеством — и в отместку накатал пародию «Шамела», где героиня откровенно вымогает у хозяина брак через постель. Литературная война восемнадцатого века была ничуть не мягче твиттерских срачей. Просто медленнее.

А потом Ричардсон написал «Клариссу».

Вот тут начинается настоящий кошмар — в буквальном смысле слова, потому что «Кларисса, или История юной леди» (1748) — это без малого миллион слов, самый длинный роман в английской литературе, растянутый на сотни писем, где благородную девушку по имени Кларисса Харлоу семья пытается выдать замуж за богатого урода, она сбегает с обаятельным негодяем Робертом Лавлейсом, который держит её взаперти в борделе, одурманивает и насилует — а затем героиня медленно, мучительно, на протяжении сотен страниц умирает от горя, потому что для женщины восемнадцатого века потерянная честь была равносильна смертному приговору. Читатели рыдали. Буквально. Люди писали Ричардсону письма с мольбами дать роману счастливый финал — как будто он был живым Netflix, а не автором.

Он отказался. Принципиально. Мораль важнее хеппи-энда, заявил Ричардсон — и тем самым, сам того не желая, изобрёл нечто более долговечное, чем счастливый конец.

Что именно? Психологический роман. До Ричардсона герои в книгах в основном действовали — сражались, путешествовали, интриговали. После Ричардсона они начали чувствовать, и читателя впустили внутрь этого чувствования буквально в реальном времени, письмо за письмом, без дистанции рассказчика-всезнайки. Приём назвали «writing to the moment» — писать к моменту. Кларисса пишет письмо, лёжа под замком, ещё не зная, чем закончится следующий час её жизни. Это не пересказ событий — это событие, происходящее прямо на бумаге. Гёте прочитал Ричардсона и написал «Страдания юного Вертера». Руссо зачитывался «Клариссой» до слёз, сочиняя собственную «Юлию». Джейн Остин выросла на Ричардсоне и унаследовала его слух к тому, как люди лгут самим себе в письмах.

А теперь — внимание, вот ради чего вообще стоило это читать.

Схема «обаятельный мерзавец удерживает героиню против воли, а она в итоге — вопреки всякой логике — испытывает к нему сложные чувства» никуда не делась. Она просто сменила обложку. Романтическое фэнтези на Wattpad, миллион фанфиков про enemies-to-lovers, «Пятьдесят оттенков серого», токсичный love interest в каждом втором young adult романе — всё это генеалогически восходит к Лавлейсу и Клариссе. Литературоведы даже придумали термин «синдром Ричардсона»: способность автора одновременно осуждать насилие и превращать насильника в самого притягательного персонажа книги. Ричардсон искренне ненавидел Лавлейса. Читательницы XVIII века — влюблялись в него пачками. Знакомая история, правда?

Сам Ричардсон, кстати, был занудным моралистом до мозга костей — не пил, боялся лошадей, писал предисловия на десять страниц о вреде разврата. И при этом описывал сцену похищения и насилия с такой дотошностью, что современники обвиняли его в скрытом сладострастии под маской добродетели. Лицемерие? Возможно. А может — просто первый автор, который честно признал: осуждать порок и находить его увлекательным можно одновременно. Индустрия развлечений живёт этим противоречием до сих пор.

Толстый печатник из Лондона умер 265 лет назад, так и не узнав слова «сериал». Но каждый вечер миллионы людей открывают телефон, чтобы прочитать переписку двух вымышленных людей и понять, полюбит ли она в итоге того самого мерзавца. Ричардсон бы, наверное, страшно возмутился. А потом сел бы и написал продолжение на восемьсот страниц.

133 года назад, 6 июля 1893 года, в частной клинике на окраине Парижа умер человек, который последние полтора года жизни разговаривал с несуществующим двойником. Ирония в том, что этот же человек за десять лет до этого написал книгу про карьериста, построившего успех исключительно на умении казаться, а не быть. Знакомо, да?

Его звали Ги де Мопассан. И да — конец трагический. Но начнём не с конца.

Ученик Флобера — в буквальном смысле литературный крестник, которого старик Гюстав муштровал семь лет, заставляя переписывать один и тот же абзац по двадцать раз ради того самого «единственно верного слова» — за пятнадцать лет карьеры превратился в машину по производству текста: около трёхсот новелл, шесть романов, путевые заметки, пьесы. Для сравнения: сам Флобер выпустил за всю жизнь пять романов и переписывал «Мадам Бовари» пять лет.

Мопассан писал быстрее, чем большинство из нас сегодня читает.

Возьмём «Милого друга» (Bel-Ami, 1885). Жорж Дюруа, нищий бывший унтер-офицер, приезжает в Париж и за полтора года становится хозяином газеты, женится на деньгах, спит с половиной редакции — в буквальном смысле. Схема простая: журналистика как индустрия лжи, женщины как лестница наверх, репутация как товар, который можно купить и перепродать. В 1885-м это читалось как злая сатира на прессу. Сегодня — как инструкция для инфлюенсера. Разница лишь в том, что Дюруа не снимал сторис.

А вот «Жизнь» (Une Vie, 1883) — совсем другая температура. Жанна, наивная дворяночка, выходит замуж, ждёт от жизни романа — а получает предательство, разорение, смерть близких, одиночество. Ни одного выстрела, ни одной дуэли. Просто медленное, методичное разрушение иллюзий, растянутое на тридцать лет. Толстой, кстати, считал этот роман лучшим французским романом после «Отверженных» Гюго. Неплохая рецензия.

«Пьер и Жан» (1888) — совсем иное дело. Семейная драма, наследство, подозрение, что младший брат — не сын отца. Тихий психологический реализм без единого крика. Мопассан к тому моменту уже почти отошёл от натурализма Золя в пользу чего-то более тонкого — анализа сознания вместо описания среды. Критики недооценивали эту книгу десятилетиями. Зря.

И вот тут начинается настоящий ужас — не литературный, а вполне реальный. В 1887 году Мопассан пишет «Орля» (Le Horla), повесть о невидимом существе, которое медленно захватывает волю рассказчика. Психологический хоррор ещё до того, как термин вообще придумали. Проблема в том, что писатель не выдумывал симптомы. Он их описывал. С натуры.

Сифилис. Диагноз, который в XIX веке не лечили — маскировали.

К 1891 году галлюцинации стали постоянными: Мопассан уверял, что видит собственного двойника, который садится напротив за стол и диктует ему рассказы. В январе 1892-го, в приступе безумия, он попытался перерезать себе горло ножом для бумаг — слуга едва успел его остановить. После этого — насильственная госпитализация в клинику доктора Бланша в Пасси, восемнадцать месяцев прогрессирующего распада личности и смерть в сорок два года.

Не самый весёлый абзац, согласен. Идём дальше.

Чехов признавался, что учился короткому рассказу именно у Мопассана — экономии слова, умению обрывать историю ровно в тот момент, когда читателю становится больно. О. Генри выстроил на этом карьеру. Бабель, Хемингуэй, даже Лавкрафт (да, тот самый, со щупальцами) — все так или иначе прошли через «Орля». Формула короткого рассказа, которой сегодня учат на любых курсах «как написать бестселлер за 30 дней», была придумана человеком, который умер, разговаривая с призраком самого себя.

И вот что странно: мы до сих пор читаем «Милого друга» не как исторический документ, а как актуальную сатиру. Потому что схема не изменилась. Обаяние вместо компетенции, связи вместо труда, имидж вместо содержания — работает и сегодня, просто интерфейс поменялся. Дюруа получил бы миллион подписчиков за неделю. Без единого поста о саморазвитии.

133 года прошло. Могила на Монпарнасе скромная, без особых почестей — не то что у Гюго с его Пантеоном. Но каждый раз, когда кто-то листает ленту очередного успешного человека и думает «а он вообще что-то делает, кроме как красиво выглядеть?» — где-то там, в парижской земле, Мопассан наверное усмехается. Он же предупреждал.

Соседи по СНТ «Ромашка» меня Кабачковым прозвали. Не за фамилию — за одержимость.

Три года подряд участвую в конкурсе «Дары огорода» в районном доме культуры. Первое место — от Мичуринского общества, между прочим, не хухры-мухры. Приз — саженец груши и грамота.

В этом году решил побить рекорд. Кабачок растил не абы как — с азотными подкормками, укрывным материалом, разговорами по вечерам. Да, разговаривал. Жена смеялась, а зря: восемь кило вымахал к августу. Восемь!

Лежит он у меня под кустом смородины, укрытый агроволокном от солнца — чтоб кожица не грубела. Каждое утро иду проверять, как к больному в реанимацию.

И вот за три дня до конкурса прихожу — а кабачка нет.

Пусто. Только вмятина в земле осталась, будто спал там кто-то габаритный.

Сосед Михалыч, участок через забор, версию выдвинул: воры, конкуренты, промышленный шпионаж среди дачников. Я почти поверил — люди у нас азартные, за первое место удавятся.

Три дня искал. Обошел все компостные кучи в округе. Даже к участковому заглянул — не с заявлением, так, посоветоваться.

А на четвертый день иду мимо соседского сарая — и слышу знакомый хруст. Заглядываю.

Коза Милка. Соседская, с участка напротив. Стоит и доедает мой кабачок, восьмикилограммовый, призовой, будущий чемпион района. От него уже сантиметров двадцать осталось, хвостик один.

Стою, смотрю. Коза смотрит на меня. Не то чтобы виновато — скорее с достоинством. Дожевала, между прочим, не торопясь.

На конкурс в тот год я не поехал. Зато Милка, говорят, потом две недели молоко давала на пол-литра больше обычного.

Так и живем: у меня грамоты нет, зато у Милки — рекорд надоя. Кто-то же должен был победить.

Вот этот момент. Когда молоток падает, деньги переведены, и вдруг... нет, подождите. А это вообще подлинное?

Покупатель — американский коллекционер Майкл Рейнхард — позже же в тот же вечер связался с аукционом и потребовал проверки подлинности. Письмо датировано 1940 годом, адресовано близкой подруге Ахматовой. Текст личный, интимный. Три страницы, в конце — скорописная подпись. На первый взгляд все правдиво.

Но. (Это важный момент.) Но почерк на разных страницах немного не совпадает. Прямо незначительно, конечно, но совпадает ли со скоростью письма, с углом наклона букв, со способом Ахматовой ставить точку. Рейнхард нанял трех независимых графологов. Двое сказали: подделка, вероятнее всего 1980-х годов. Третий — может быть, подлинник, но с переписыванием отдельных фрагментов.

Пока суды разбираются, аукционный дом вернул деньги Рейнхарду, но отказывается признавать ошибку. Говорят: да, письмо поступило от благонадежного источника, да, оно сертифицировано было, но в любом деле есть риск. Такова торговля антиквариатом.

Литературное сообщество расколото. Одни защищают аукционный дом — мол, невозможно гарантировать стопроцентную подлинность. Другие требуют ужесточить контроль. А письмо? Письмо лежит в сейфе суда, ожидая окончательного вердикта. Истина где-то там, в линиях почерка.

Слушаю «Анну Каренину» на скорости ×2. На двойном ускорении она не бросилась под поезд — её сбило.

Работаю сантехником двадцать три года. Толян меня зовут, если что.

Заявка поступила утром: «Затопление, третий этаж, срочно». Еду. Ключи, вантуз, разводной ключ — все в сумке брякает.

Дверь открывает женщина лет тридцати, бледная, как мел после дождя. За спиной у нее орет ребенок, лет пяти. Воет, между прочим, не от испуга — от досады. Особая такая интонация.

— Там... там в трубе... — не договаривает, машет рукой в сторону ванной.

Захожу. Вода уже по щиколотку, тапки хозяйские плавают, как две баржи. Открываю ревизионный люк под ванной — а там, представьте, застряло что-то зеленое и зубастое. Первая мысль — крыса мутировавшая, честное слово.

Присматриваюсь. Резиновый крокодил. Из ванной, для купания. Ребенок, оказывается, засунул игрушку в сливное отверстие, «чтобы он поплавал в трубе, как в реке». Логика пятилетнего человека железная, не поспоришь.

Крокодил застрял намертво, головой в колене трубы; хвост наружу торчал, будто и правда пытался выбраться на сушу.

Тянул я его минут двадцать. Тянул, крутил, матерился про себя — вслух-то нельзя, ребенок рядом. В итоге достал. Целый, невредимый, только чуть пожеванный трубой с одного бока.

Отдаю хозяйке. Та смотрит на игрушку, потом на меня, потом опять на игрушку.

— А почему он весь... в этом? — спрашивает.

— В чем в этом?

— В коричневом.

Гляжу — а крокодил и правда весь в ржавчине, будто десять лет в трубе прожил, а не сорок минут. Трубы старые, сталинка почти.

— Мимикрия, — говорю. — Защитная окраска. Для выживания в дикой природе труб.

Ребенок перестал реветь и посмотрел на меня с явным уважением. Мать — тоже, только по-другому.

Через месяц встречаю эту женщину в магазине. Здоровается, улыбается.

— А крокодил теперь у нас главная игрушка. Мимикрирующий.

Вот что крокодилу пришлось пережить, чтобы стать звездой детсадовской группы.

3 июля. Дата, которую большинство пролистает мимо, между прогнозом погоды и курсом валют. А зря. 143 года назад в Праге родился человек ростом метр восемьдесят, весом килограммов шестьдесят, с ушами, которые сам он называл «неприлично большими». Франц Кафка. Тот самый, чьей фамилией теперь называют вообще всё абсурдное, безнадёжное и бюрократически необъяснимое.

Он умер в сорок лет от туберкулёза, практически не издав ничего значимого при жизни. Три тонких сборника рассказов — вот и весь его прижизненный багаж. «Процесс», «Замок», «Америка» — романы, которые сегодня входят в школьную программу половины мира, — Кафка так и не закончил. И, что важнее, заканчивать не хотел. Он хотел их сжечь.

Вот тут начинается самое интересное.

Зимой 1921 года Кафка написал своему другу Максу Броду записку. Короткую, деловую, страшную по своей окончательности: всё, что после меня останется — дневники, рукописи, письма, — сжечь, не читая. Брод накаж этот показался чем-то вроде ритуальной формальности; примерно так люди говорят «если что, похороните меня в саду», не всерьёз рассчитывая, что просьбу выполнят буквально. Кафка, впрочем, повторил её ещё раз, письменно, уже незадолго до смерти в 1924-м. На этот раз без всякой двусмысленности.

Брод не сжёг ни строчки.

Более того — он вывез рукописи из Праги буквально накануне немецкой оккупации, в чемодане, тайком, через границу, в 1939 году. Представьте на секунду альтернативную историю: чемодан отобрали бы на таможне, или Брод оказался бы чуть менее упрямым другом, чуть более законопослушным человеком. Мировая литература осталась бы без «Процесса». Без «Замка». Без слова «кафкианский», которое теперь вставляют в разговор про налоговую, про суд, про любую контору, где документ теряется в третий раз подряд, а виновного найти невозможно принципиально.

Почему Кафка вообще хотел это уничтожить? Тут не всё так просто, как «скромный гений не верил в свой талант».

Он работал страховым чиновником — да-да, тем самым, кто разбирает несчастные случаи на производстве, составляет отчёты, взаимодействует с системой, которая сама себя не понимает. Восемь часов в конторе, а по вечерам — литература, урывками, часто до глубокой ночи. Отец давил постоянно; знаменитое «Письмо отцу» на сорок с лишним страниц — попытка сына объясниться с человеком, который считал писательство блажью. Три помолвки, включая дважды с одной и той же женщиной, Фелицией Бауэр, — и три расторжения. Кафка боялся семьи почти так же сильно, как боялся остаться один.

Здесь и рождается его проза. Грегор Замза просыпается насекомым — и первая мысль не «кто я теперь», а «как я успею на работу». Йозеф К. арестован по обвинению, которое ему никогда не назовут, судом, который никогда не покажется. Землемер К. годами пытается попасть в Замок, до которого рукой подать и одновременно бесконечно далеко. Абсурд у Кафки не крикливый, не карнавальный — он бюрократический, вежливый, оформленный по всем правилам. Именно это и жутко.

Любопытный факт: слово «кафкианский» (kafkaesque) вошло в английский словарь ещё при жизни некоторых читателей Кафки — вошло настолько прочно, что им описывают вообще любую систему, где правила существуют, но применяются непредсказуемо. Оруэлл читал Кафку. Камю спорил с Кафкой в эссе о мифе о Сизифе. Маркес признавался, что первая строчка «Превращения» перевернула его представление о том, что вообще можно делать в литературе — до того момента он думал, что для художественной прозы нужно разрешение более серьёзное, чем собственная фантазия.

Дора Диамант, последняя женщина в его жизни, вспоминала, как перед смертью Кафка попросил её сжечь ещё несколько рукописей — и она сожгла, часть навсегда потеряна. Ирония в квадрате: одному другу он не смог диктовать свою волю, другой её выполнил в точности. Так литература иногда выживает не благодаря авторской воле, а вопреки ей.

Сегодня, 3 июля, стоит вспомнить не хрестоматийного «мрачного пророка отчуждения», каким Кафку любят изображать на школьных стендах, а человека, который писал по ночам после смены в страховой конторе, боялся отца, трижды откладывал свадьбу и в итоге создал язык описания реальности, без которого мы уже не можем обойтись. Каждый раз, произнося «это просто кафкианская ситуация» про очередь в МФЦ или переписку с техподдержкой, мы платим долг человеку, который хотел остаться в истории на три тонких сборника — и остался как автор целой эпохи.

Хорошо, что дружба иногда не слушается.