Детективы

Все знают «Войну миров». Слышали про Жюля Верна, про Герберта Уэллса с его бравыми марсианами и машинами времени. Но в том же 1901 году вышла книга, о которой в приличном обществе почти не говорят — и совершенно зря. «Пурпурное облако» (The Purple Cloud) Мэтью Фиппса Шила. Запомните имя — хотя и не обязательно. Он о вас тоже уже ничего не узнает.

Шил родился в 1865 году на острове Монтсеррат, Карибы, в семье методистского священника. Перебрался в Лондон. Писал безумное количество всего: детективы, романтические истории, научную фантастику, философскую прозу — не всегда понятно, что именно он имел в виду и зачем. Умер в 1947-м. За восемьдесят два года жизни выдал около сорока книг, из которых широкая публика помнит одну. Вот её и разберём.

Суть «Пурпурного облака» проста до ужаса. Лиловое облако водородного цианида — да, именно это — прокатывается по всей поверхности планеты и убивает человечество. Всех. Буквально каждого. Остаётся один: Адам Джефсон, молодой врач и полярный исследователь, случайно оказавшийся в Арктике именно тогда, когда это случилось. Он возвращается. Обнаруживает тишину — абсолютную, ватную, нечеловеческую. В которой уже не орут птицы, потому что мертвы и птицы.

Что делает последний человек на Земле? Голливуд знает ответ: ищет выживших, строит укрепления, сражается с зомби. Шил знал другой ответ — более честный и куда более страшный. Джефсон несколько лет просто ездит по Европе. На яхтах, на автомобилях, взятых прямо с заводских стоянок. Ест консервы из погребов Версаля, ночует в Ватикане, читает чужие книги в библиотеках, где уже начинается плесень. И очень медленно, с той органичностью, которая вызывает мерзкий холодок где-то под рёбрами, — сходит с ума.

А потом начинает жечь города.

Не из злобы — нет. Не в приступе ярости. Константинополь горел семь дней. Рим — меньше. Париж он поджёг и уехал, даже не дождавшись, пока займётся как следует. В груди у него что-то такое, для чего в 1901 году слов просто не было. Фрейд только выпустил «Толкование сновидений», и ни у автора, ни у читателей не было инструментов, чтобы назвать то, что происходило с Джефсоном. Сегодня мы сказали бы: диссоциация, экзистенциальный коллапс, утрата смысла. Тогда — просто смотрели, как он едет дальше и снова разводит огонь. Пустой человек в пустом мире жжёт, потому что огонь хотя бы виден.

Проза Шила — отдельный разговор; да нет, отдельная территория, куда заходят не все. В оригинале это нечто среднее между Томасом Де Куинси и Эдгаром По, только значительно менее контролируемое. Предложения разрастаются на полстраницы, потом — стоп. Один абзац. Одно слово. И снова — цветистая, полубезумная риторика о Боге, о смысле городов, о природе одиночества. Читать это на русском можно: переводы существуют, хотя найти их труднее, чем следовало бы.

Почему забыли? Несколько причин, ни одна из которых не красит историю литературы. Во-первых, Шил был неудобен: смешанная карибско-британская идентичность в викторианском Лондоне, плюс некоторые его взгляды сейчас требуют дисклеймеров. Во-вторых, роман имеет странную рамочную конструкцию: текст якобы надиктован самим Джефсоном через медиума — в 1901-м это был серьёзный приём, спиритуализм был в моде, Конан Дойл увлекался всерьёз. Сейчас выглядит как курьёз. В-третьих, и это главное — финал. Джефсон в конце концов находит выжившую женщину по имени Лала. Это не хэппи-энд. Конец открытый, почти философский, с намёком на то, что весь роман мог оказаться видением. Или нет. Шил не объяснял.

Лавкрафт читал Шила и ссылался на него. В узких кругах репутация была — за пределами этих кругов ни слуху ни духу.

Стоит ли читать «Пурпурное облако»? Да — если вас интересует, как фантастика думала о человеческой психике ещё до того, как появилась психология. Да — если хочется апокалипсиса без злодея, без экшена, без объяснений — только человек и пустота. Да — если терпите викторианскую прозу с её медлительностью и избыточным красноречием.

Нет — если нужен нормальный сюжетный конфликт, динамика или хотя бы антагонист. В книге нет злодея. Вообще никакого. Есть только облако. И человек, который не умер и не знает, зачем.

Мы читаем сотый скандинавский детектив и пропускаем роман 1901 года, в котором кто-то уже всё придумал. «Я — легенда» Ричарда Матесона, «На берегу» Невила Шюта, «Дорога» Кормака Маккарти — вся традиция последнего выжившего растёт из той же почвы, из которой вырос Шил. Только его никто не помнит, а Маккарти получил Пулитцера.

Впрочем — кто считал.

В 1815 году польский граф Ян Потоцкий вызвал к себе священника не для исповеди. Для другого. Он попросил освятить серебряный шарик, отпиленный от крышки сахарницы. Священник освятил — видимо, решил, что это богоугодно. Граф вставил шарик в ружьё. И выстрелил в себя.

Вот и всё предисловие к «Рукописи, найденной в Сарагосе» — самому странному роману, который вы, скорее всего, никогда не держали в руках. Потоцкий писал его двадцать лет. По-французски, хотя сам был поляком. Публиковал фрагментами, отдельными частями, без видимого порядка. Умер, так и не собрав текст в единое целое. Полный вариант нашли и сложили только в середине XX века, когда польские литературоведы окончательно уняли академические споры о том, что вообще считать каноническим. Страшно законченная книга, как выяснилось.

Кто такой этот Потоцкий — вопрос на добрый час. Граф, путешественник, военный, полиглот, масон, любитель мистики и острых ощущений. Он лазал по египетским пирамидам в те времена, когда это было реально опасно, а не инстаграмно. Изучал кавказские языки. Написал первую серьёзную научную работу о праславянских народах. А потом — как-то между делом — создал один из самых изощрённо устроенных романов в истории мировой литературы. Это называется иметь широкий кругозор.

Сложно — не то слово.

Представьте: испанский офицер Альфонс ван Ворден едет через горы Сьерра-Морена. Ночует в заброшенной гостинице. Просыпается — рядом два трупа повешенных. На следующую ночь всё повторяется. Засыпает нормально, просыпается в компании мертвецов, которые, впрочем, оказываются вполне разговорчивыми. Потом выясняется, что это его кузины из Туниса. Или нет. Или это джинны в их облике. Или вообще всё — многослойный сон, из которого Альфонс так и не выходит на поверхность.

Альфонс не знает. Читатель не знает. Это не баг — это фича.

Дальше начинается то, за что Умберто Эко называл Потоцкого учителем, а Борхес говорил о романе с таким восторгом, что позавидовал бы любой живой писатель: рассказы внутри рассказов внутри рассказов. Каббалист излагает историю. В той истории — персонаж, который рассказывает другую. В той другой — ещё одну. Причём через дюжину слоёв вложенности сюжетные линии вдруг сталкиваются, персонажи пересекаются; то, что казалось случайным упоминанием на двести пятидесятой странице, оказывается ключом к сцене на четырёхсотой. Читаешь и думаешь: подождите — этот человек... он же был там, три истории назад? Да. Именно там. Именно он.

Технически это называется «рамочный нарратив». Но у Потоцкого он доведён до такого предела, что литературоведы до сих пор не могут договориться, сколько в романе уровней. Кто-то насчитал семь. Кто-то — девять. Один польский профессор, судя по всему, посвятил этому вопросу всю карьеру и так и не пришёл к итогу — что само по себе как-то по-потоцковски.

Роман тяжёлый? Честно — да. Первые сто страниц некоторые читатели преодолевают с усилием, потому что пространство повествования постоянно расширяется и не желает сжиматься обратно. Как будто заходишь в дверь — а за ней другая. И ещё. И ещё. Потом оглядываешься назад и понимаешь: двадцать комнат прошёл, ни разу не заметив как.

Что делает всё ещё интереснее — в 1965 году польский режиссёр Войцех Хас снял по роману трёхчасовой фильм. Мартин Скорсезе лично участвовал в его реставрации, потому что считал картину одной из важнейших в истории кино. Джерри Гарсиа из Grateful Dead возил кассету с собой повсюду и показывал всем подряд. Да, тому самому Джерри Гарсиа — человеку с несколько специфическим представлением о нормальном досуге.

Мир тесен. Особенно когда в центре его стоит книга, которая не отпускает.

Стоит ли читать? Если хочется чего-то лёгкого — нет, категорически нет, возьмите детектив. «Рукопись» требует участия и готовности к тому, что вы будете временами теряться; Потоцкий не собирался никого тянуть за руку. Но если вы из тех, кто получает что-то похожее на физическое удовольствие от момента, когда сложный нарратив вдруг складывается — если «Имя розы» для вас не просто название, а Борхес не просто человек, которого надо упоминать, а автор, которого вы читали — тогда «Рукопись» станет одним из тех текстов, которые не забываются ни через год, ни через десять.

Знаете, что самое странное? Потоцкий всю жизнь увлекался мистикой, демонами, оборотнями, природой реальности. Написал роман, в котором никто — ни герои, ни читатель — не может понять, что настоящее, а что сон. И застрелился серебряной пулей — единственным средством от оборотней, если верить фольклору.

Случайность. Наверное.

Что в карманах у вашего героя прямо сейчас? Этот вопрос вскрывает персонажа точнее, чем страница психологического описания. Детали — не украшение. Это диагноз.

Писатели часто описывают характер прямо: «он был педантичен», «она привыкла к одиночеству». Это самый слабый способ. Читатель принимает к сведению — и забывает.

Набоков делал иначе. Лужин не «объяснён» — он показан через объекты. Шахматные задачи, которые он видит в паркете. Способ держать вилку. То, как он перекладывает пешки — абсентно, механически, когда думает о другом. Каждая деталь — не иллюстрация характера, а сам характер.

Упражнение: задайте себе три вопроса о герое. Что у него в карманах прямо сейчас? Какой предмет он никогда не выбросит? Что он делает руками, когда нервничает? Ответы не нужно писать в тексте напрямую. Их нужно знать — и тогда они сами просочатся в сцены.

Детали, выдающие характер, работают двояко. Во-первых, они конкретны — конкретное убедительнее абстрактного. Во-вторых, они дают читателю удовольствие самостоятельного открытия. Читатель, который сам вычислил характер по деталям, чувствует себя умным. Это хорошо. Это значит — он вовлечён.

Не перегружайте. Три точных детали лучше тридцати расплывчатых. Выбирайте те, что несут максимум информации при минимуме слов. Сломанный ноготь на большом пальце. Привычка перечитывать последнее написанное слово перед продолжением. Спичечные коробки из разных стран. Что это говорит о человеке — читатель решит сам, и это решение будет его.

Граф Ян Потоцкий провёл последние годы своей жизни за одним занятием: методично стачивал серебряную пуговицу от сахарницы. Сделал из неё пулю. Зарядил пистолет. И в 1815 году выстрелил себе в голову — аккуратно, с польской основательностью. Говорят, перед этим он получил благословение священника на эту пулю. Мол, серебро, оно особенное.

Книга к тому времени была написана. Почти.

«Рукопись, найденная в Сарагосе» — это не просто роман. Это семидесяти-с-лишним-летний труд польского аристократа, путешественника, египтолога, шпиона (есть такое мнение, и никто особо не опровергал), написанный по-французски, потерянный, найденный по частям в разных архивах Европы, переведённый потом обратно на польский с французского текста, часть которого к тому времени уже испарилась. Полная версия появилась только в 1989 году. Сто семьдесят четыре года спустя после смерти автора.

Так бывает.

Если вы слышите «роман-матрёшка» или «истории в историях» — обычно это Декамерон, «Тысяча и одна ночь», что-нибудь понятное. Потоцкий пошёл дальше. Его книга — это история внутри истории внутри истории внутри истории, и там ещё одна история, и в ней ещё. Главный герой, молодой валлонский гвардеец Альфонс ван Ворден, едет через испанские горы Сьерра-Морена, ночует в проклятом трактире, просыпается непонятно где и непонятно в каком состоянии, потом встречает математика, каббалистов, разбойников, цыган; две прекрасных мавританских принцессы появляются и исчезают, и снова появляются, а потом кто-то начинает рассказывать историю про кого-то, кто рассказывал историю про кого-то, кто...

Стоп. Я сам запутался. И это нормально.

Борхес читал Потоцкого и не скрывал восторга. Он вообще был щедр на восторги в отношении всего, что укладывалось в его концепцию лабиринтов и бесконечных текстов. «Рукопись» — это буквально лабиринт, построенный из слов. Шестьдесят шесть дней путешествия Альфонса; шестьдесят шесть вложенных историй, каждая из которых имеет свои концы и начала, свою мораль (иногда весьма сомнительную, кстати) и своих персонажей. Часть историй комична до неприличия, часть — готична до мерзкого холодка под рёбрами. Потоцкий никогда не мог выбрать жанр и, судя по всему, не считал это проблемой.

Вот что по-настоящему интересно: автор писал эту книгу сорок лет. Сорок. Начал примерно в 1790-х. Путешествовал при этом — в Египет, в Монголию, на Кавказ; написал несколько серьёзных научных трудов, служил при дворе, участвовал в политике. Потом медленно сходил с ума — или не сходил, это тоже дискуссионный вопрос, историки до сих пор спорят. И всё это время книга существовала где-то рядом, дописывалась, переделывалась, расходилась в рукописях среди знакомых, как самиздат эпохи Наполеона.

Первое печатное издание вышло фрагментами ещё при жизни Потоцкого. Полного — не существовало при нём никогда.

Почему редкая? Не в смысле «мало тиражей». Редкость здесь другого рода — редкость явления. Таких книг единицы в мировой литературе: роман, написанный на одном языке и существующий преимущественно в переводе, часть оригинала которого утеряна безвозвратно. Роман о мистике и дьяволе, написанный убеждённым просветителем, который верил в разум и при этом явно обожал всякую чертовщину. Роман, который трудно описать, потому что он — опыт, а не сюжет.

Читать его — как разбирать часы. Убираешь шестерёнку, смотришь, что под ней. А там ещё шестерёнка. Снимаешь и её. И там — ещё.

Есть кинофильм 1965 года — польский, режиссёра Войцеха Хасса. Говорят, Джерри Гарсия из Grateful Dead так влюбился в эту картину, что лично помог выкупить и восстановить уничтоженные копии. Рок-музыкант спас шедевр европейского кино. Жизнь — она иногда вот такая.

Теперь честно: стоит ли читать? Без экивоков.

Если ждёте стремительного сюжета — нет. Если хотите книгу, которую можно дочитать в самолёте Москва — Сочи — тоже нет. Но если любите, когда в одном тексте много смешного, страшного, эротического, философского и исторического разом — тогда да, и безоговорочно. Потоцкий умудрился запихнуть в роман испанских инквизиторов, алхимиков, геометрические доказательства, любовные авантюры и рассуждения о природе дьявола — не последовательно, а все разом, вперемежку, будто уронил библиотеку с лестницы и решил: так даже лучше.

Перевод на русский существует. Хороший. Если найдёте — не откладывайте. Книга не требует особой подготовки; только терпения и готовности принять тот факт, что вы временами будете теряться. Это не баг — это фича.

Потоцкий застрелился серебряной пулей, которую сам отлил. Его книга дошла до нас в осколках, была сшита по частям, переведена с переводов. И при этом она живее многих романов, написанных по всем правилам, в полном уме и при хорошем освещении. Вот вам и мистика. Вот вам и серебряная пуля.

Начнём с провокации. Хорхе Луис Борхес — человек, который прочитал всё. Ну, или делал вид, что прочитал. В любом случае, когда он написал предисловие к чужой книге и назвал её «совершенным произведением, обладающим безупречным сюжетом», — это событие. Это как если бы Толстой написал хвалебную рецензию на Достоевского. Но не написал. А Борхес — написал. И книга называется «Изобретение Мореля» Адольфо Бьой Касареса, вышла в 1940 году в Буэнос-Айресе, и вы о ней, скорее всего, ничего не знаете.

Это обидно. Нет, правда — обидно. Потому что это один из тех редких случаев, когда хвалебный отзыв не врёт.

Бьой Касарес был другом Борхеса — из тех, с которыми дружат не ради светских ужинов, а потому что иначе просто невозможно. Они вместе писали под псевдонимом, вместе составляли антологии аргентинской фантастики, вместе ругали всех остальных писателей — занятие, безусловно, благородное. Дружба двух гениев звучит красиво; на практике это означало, что они годами сидели в одной комнате и спорили о литературе. Когда в 1940-м Касарес показал другу рукопись «Мореля», Борхес прочитал её — и не просто похвалил. Он написал предисловие, где поставил эту вещь рядом с «Процессом» Кафки и «Путешествиями Гулливера». Ни больше ни меньше. Щедро, но — как выясняется — справедливо.

Так о чём книга? Вот тут начинается самое интересное.

Некий беглец — имени не называют, и это правильно — прячется на заброшенном острове где-то в южных морях. Место проклятое: местные рыбаки туда не суются, какая-то болезнь гуляет, берег зарос, здания разрушены. Беглец голодает, живёт в болотах, боится. И вдруг — на острове появляются люди. Веселятся. Танцуют. Слушают музыку на граммофоне. Его не замечают. Совсем. Как будто он не существует, а они — существуют вполне себе; ходят по тем же тропинкам, занимают те же комнаты и не оглядываются.

Беглец влюбляется в одну из них. Женщина по имени Фаустина; каждый день смотрит закат в одном и том же месте, чуть склонив голову набок. Каждый день — одно и то же движение. Он пытается заговорить — она не слышит. Пытается тронуть — рука проходит сквозь воздух. А может, не проходит. Он не уверен. Или уверен, но не хочет признавать — это принципиально разные вещи.

Что это такое — призраки? Галлюцинации от голода? Нет. Есть машина. Морель — тот самый, в честь которого названа книга — изобрёл устройство для записи реальности. Всей реальности: не просто изображение, а звук, запах, прикосновение, температура воздуха, ощущение ткани под пальцами. Он записал одну неделю жизни этих людей — и теперь она воспроизводится вечно. Без остановки. Снова и снова одна и та же неделя. Фаустина смотрит один и тот же закат бесконечное число раз, не зная об этом — она запись, она идеальная и мёртвая.

И беглец — влюблённый, одинокий, немного сумасшедший — решает войти в запись. Стать её частью. Навсегда.

Сейчас это кажется знакомым — где-то видели, что-то похожее. «Матрица», «Начало», сериал «Остаться в живых» — создатели прямо признавали влияние «Мореля», не стесняясь. Ален Рене снял по мотивам фильм «В прошлом году в Мариенбаде»: культовый, непонятный и прекрасный — совершенно непохожий на книгу, но это нормально. Но в 1940 году всего этого ещё не было. Ни Матрицы, ни Нолана, ни теорий симуляции. Касарес изобрёл эту идею первым. Ну, или первым, кому не лень было написать внятно.

Теперь — честно о минусах. Потому что без них нельзя, иначе это не рецензия, а фанатское письмо.

Текст иногда провисает. Середина — дневниковые записи беглеца — местами повторяется; он думает одно и то же по три раза, слегка другими словами. Понять можно: человек один, паранойя, поговорить не с кем. Но читать слегка утомительно — страниц двадцать подряд, которые можно было бы сократить вдвое без потерь. Потом — опять хорошо, опять темп, опять та самая тревога под рёбрами.

Русских переводов несколько, качество разное. Ищите издание, где есть борхесовское предисловие: без него что-то теряется. Предисловие само по себе стоит прочтения; там Борхес за пять абзацев объясняет, чем умный фантастический роман отличается от психологического — лаконично и точно, умнее большинства литературоведческих диссертаций.

Стоит ли читать? Да. Особенно если вы из тех, кто устал от современной прозы с её бесконечной рефлексией и финалами в духе «жизнь сложная штука, всё неоднозначно, надо принять». Здесь — сюжет. Чистый, механический, почти безжалостный сюжет. Философия есть — про память, про любовь, про то, что значит существовать, — но она встроена в действие, а не вываливается на читателя отдельной лекцией.

И последнее. Финал этой книги — один из лучших в литературе двадцатого века. Без преувеличения. Тихий, почти предсказуемый — и при этом бьёт в грудь так, что надо остановиться и подышать. Не потому что неожиданный. А потому что логичный. Неизбежный. Ты понимаешь, что иначе и быть не могло, — и от этого только хуже, и это и есть настоящая литература.

Борхес не солгал.

Длинные предложения создают дыхание, медленное и глубокое. Короткие — удар. Читатель чувствует ритм прозы телесно, даже не осознавая этого. Управление длиной фраз — один из базовых инструментов стиля.

Откройте любую страницу своей рукописи. Посмотрите на длину предложений. Если они примерно одинаковы — текст монотонен. Читатель не знает об этом сознательно, но засыпает.

Ритм прозы работает по принципу дыхания. Длинная фраза — вдох, постепенный, накапливающий детали, подробности, вводные слова, уточнения, которые тянутся и тянутся, давая читателю почти физическое ощущение тяжести и медленного движения вперёд. Короткая — выдох. Удар. Пауза.

Тургенев чередовал их мастерски. Описание природы — медленное, многосоставное. Диалог — рублёный. Кульминация — одна фраза, порой из пяти слов. «Базаров умер» — после страниц сложного текста это работает как щелчок. Резкость формы усиливает резкость содержания.

Как тренировать это намеренно? Упражнение: возьмите напряжённую сцену и выпишите все предложения в столбик. Посмотрите на их длину визуально. Там, где должна быть кульминация, должно стоять самое короткое предложение. Или самое неожиданно длинное — если вы хотите ощущение неизбежности, надвигающегося конца.

Нет правила «длинное — плохо» или «короткое — хорошо». Есть правило: смена длины создаёт событие. Не меняете — нет события. Читатель скользит по тексту, не цепляясь. Самый быстрый способ оживить мёртвую сцену — не переписать её, а сломать ритм предложений. Часто этого достаточно.