В расстояния Лина не верила. И это была её главная штука, наверно. Летала — и вот прикол — не как метафора там какая, а по-настоящему: бортпроводница, Москва-Дубай-Москва, через день, по графику. Землю видела сверху больше, чем с земли. И вот что она вам скажет, если встретитесь: когда привыкаешь к десяти тысячам, всё остальное... Ну. Мелко. Ссоры мелкие. Романы мелкие. Даже смерть мелкая, если смотреть из иллюминатора на неё.
Венера. Это была Венера в ней — не та, что про любовь, та, что про полёт. Про воздух. Про облака (они, кстати, ничем не пахнут; Лина просто врала — озоном, говорила; лгала неправда).
Стамбул.
Транзитная. Три ночи, это было её время.
Аэропорт в четыре утра — не аэропорт вообще. Планета. Чужая, с жёлтым светом (мёртвый, почти ядовитый), с эхом гулким, люди спят в креслах в позах, которые вообще невозможны — абсурд полный. Лина у гейта B17 сидела, пила кофе из автомата — отвратительный, горький, с привкусом пластика; она любила именно такой, хороший кофе её раздражал своей, как сказать, правильностью.
Он стоял у окна.
Высокий. Это первое.
Второе — неподвижный. Не просто стоит, ждёт; неподвижный, как объект, который движения не предполагает. Столб. Часовая стрелка; движется, но не видно.
Третье.
Его тень была не такой.
Лина потом решила: показалось. Свет дрянной, лампы гудят, углы преломления — физика, ничего больше. Но в тот момент видела ясно: тень была длиннее, чем он. Раза в полтора. И направлена не туда, куда положено — не от лампочки, а к ней. Неправильно.
Тени так не ходят.
Подошла к нему. Почему? Потом рассказывала себе: профдеформация, бортпроводники к людям подходят, рефлекс. Враньё. Подошла потому что потянуло — физически. Как будто кто-то под рёбра привязал леску и дёрнул; мягко, но настойчиво.
— Вы куда летите? — спросила.
Повернул голову. Медленно. С такой скоростью поворачивают люди, которые не привыкли, что к ним обращаются.
— Не знаю, — ответил.
Голос — густой, тёмный, как декабрьское небо в пять вечера. Акцент? Нет. Но с интонацией что-то... не так. Слова ложились ровно, без волн, будто произносил их не голосом, а чем-то другим совсем.
— Как это — не знаете?
— В прямом смысле.
Надо было уходить. Парень без билета в транзитной зоне — это проблема безопасности, не романтика. Двенадцать лет в авиации, она знает.
Не ушла.
Сели рядом. Он не представился; она назвала имя, он кивнул, как будто уже знал. Или ему имена казались вещью ненужной. Потом она подруге рассказала: «Понимаешь, молчание с ним было громче разговора. Я сидела и слышала — не слова; частоту какую-то.»
Подруга крутила пальцем. Справедливо.
— Почему от вас холодно? — спросила через двадцать минут. Или сорок. Часы в аэропорту врут; она знает профессионально.
— Потому что далеко, — ответил.
— Далеко откуда?
Посмотрел вверх. Через стеклянный потолок — на небо. Жест простой, но Лину от него продрало. Не холодом. Узнаванием. Она сама так смотрела — каждый рейс; туда, вверх, в чёрное, которое начинается, когда синева кончается.
— Далеко, — повторил. И положил руку на её колено.
Не пошло. Не грубо. Контакт, просто. Ладонь холодная, тяжёлая (клянётся, килограмма два весила), и от неё вибрация. Низкая. Под слышимостью. Лина чувствовала позвоночником, костями, в зубах.
— Мне страшно, — сказала. Честно.
— Я знаю.
— И всё равно?
— Ты подошла.
Чёрт. Прав был.
Вышли из аэропорта. Как — Лина потом вспомнить не могла. Визы нет, зона закрыта, но они просто шли, и двери открывались, и охрана не смотрела. Как будто его тень (та, неправильная) разворачивалась плащом-невидимкой и накрывала их обоих.
Истанбул. Четыре утра. Босфор. Вода чёрная, и огни там дрожат, как у них озноб. Стояли на набережной, и впервые в жизни Лина — вот ведь как — не хотела лететь. Хотела остаться. На земле. С ним. С этим холодом, который, если ближе прижаться, становился горячим.
Целовал её так, как целуют люди, для которых время — не ресурс, стихия. Долго. Медленно. Каждое касание — как слово на языке, который она не знала, но понимала. Вкус: металл, воздух зимний, и ещё что-то — далёкое, ледяное, красивое. Кольца газового гиганта. Кристаллы. Слова эти пришли потом, во сне.
— Я не могу остаться, — сказал, когда на востоке небо начало сереть. Не розоветь — здесь рассвет с серого начинается.
— Почему?
— Гравитация.
Лина засмеялась. Нервно. Совсем неуместно.
— Чья?
— Моя. Она тебя... — подбирал слово, впервые с трудом, как будто переводил с неизвестного. — Раздавит.
— Может, я хочу?
Покачал головой. Снял с шеи цепочку — тонкую, с подвеской в форме... Лина прищурилась. Кольцо? Нет. Маленькая планета с кольцами. Детская почти, ювелирка уровня «Садовода». Но когда упала в ладонь, та весила — клянётся Лина — килограмма два. Или три. Ноготь мизинца размер, три килограмма вес.
Подняла глаза.
Его не было.
Так не бывает. Набережная прямая, деться ему некуда, машин нет, лодок нет. Но его не было. Только холод остался — тот самый, сухой, космический — таял медленно в утреннем воздухе.
Лина летает до сих пор. Москва-Дубай, Москва-Стамбул, Москва-куда угодно. Подвеска на шее, под форменным шарфом. Коллеги не знают.
Каждый раз, когда самолёт достигает десяти тысяч — той высоты, где привычное кончается и чужое начинается — подвеска тяжелеет. Слегка. На несколько граммов. Как будто кто-то оттуда, из чёрного за синевой, тянет леску обратно.
Лина закрывает глаза.
Улыбается.
Ей не страшно.
Загрузка комментариев...