Детективы

Рукопись, которую мы предлагаем вниманию читателя, была обнаружена в бумагах Ивана Васильевича уже после его кончины — между квитанциями прачечной и счётом от зубного врача. Несколько листов, исписанных торопливым, прыгающим почерком, без даты и без начала. По всей видимости, записи относятся к периоду примерно через год после того бала, после той ночи, которая, по собственному признанию Ивана Васильевича, перевернула всю его жизнь.

Вот что было на этих листах — слово в слово, без поправок и без прикрас.

***

...встретил её на Тверской. Случайно. Хотя — бывают ли такие случайности? Год. Целый год я не видел Вареньку Б., и вот — здравствуйте.

Она шла с какой-то дамой. Я не узнал даму, да и не старался. Варенька.

Она изменилась. Или нет — не изменилась, а как бы... затвердела. Вот было мягкое, и стало каменное. Те же черты, та же фигура, даже платье похожее — белое, с розовым, — но что-то ушло. Свечение. Будто кто-то задул лампу внутри.

Я поклонился. Она кивнула. Улыбнулась — нет, не улыбнулась: приподняла углы губ. Это разные вещи.

— Иван Васильевич! Какая неожиданность.

Мы постояли. Поговорили о погоде. О том, что зима в этом году ранняя. Я слушал собственный голос и не узнавал его: бодрый, светский, пустой. Как барабан — гулко и ничего внутри.

А потом она сказала:

— Вы знаете, папа́ вышел в отставку.

Папа́.

Полковник Б.

Вот оно. Накатило — как тогда, как в то утро, — мокрый снег, серое небо, и эта... музыка. Та-та-ти-та-та. Флейта и барабан. И удары палкой — мерные, точные, по спине татарина.

Я сглотнул.

— Вот как, — сказал я.

— Да. По состоянию здоровья. Сердце.

Сердце. У полковника Б. — сердце. Мне захотелось засмеяться, но я сдержался. Не потому что неприлично, а потому что — ну какой тут смех. Какой, к чёрту, смех.

Варенька смотрела на меня. Ждала чего-то. Участия? Сочувствия? Я не знаю. Я не знал тогда и не знаю теперь — чего от меня ждут люди, когда рассказывают о тех, кого я ненавижу.

Ненавижу — сильное слово. Слишком сильное. Нет, я не ненавидел полковника Б. Ненависть — чувство горячее, живое; а то, что я испытывал, было скорее... тошнотой. Физической, как от несвежей рыбы.

— Передайте ему мои пожелания скорейшего выздоровления, — сказал я.

Варенька кивнула. Помолчала. И вдруг — совершенно неожиданно — спросила:

— Иван Васильевич, почему вы тогда перестали бывать у нас?

Так.

Я стоял на Тверской, в шинели, в калошах, с тростью, и эта женщина — которую я когда-то любил (любил? Да. Любил. Нечего прятаться за словами) — стояла передо мной и спрашивала: почему.

Почему.

А я не мог ответить. Но как объяснить человеку, что его отец — мучитель? Что тот высокий, статный, румяный полковник с белыми бакенбардами, который так ловко танцевал мазурку, — этот самый человек через три часа после бала командовал экзекуцией, и его белая перчатка была в крови?

Нельзя.

Я промолчал.

— Так, — сказал я. — Обстоятельства. Служба.

— Служба, — повторила она. И голос у неё стал такой... ровный. Как стол. Как доска. — Конечно. Служба.

Мы попрощались. Она ушла с той дамой — быстро, не оглядываясь. А я остался стоять посреди Тверской, как столб, как тумба для афиш.

***

Вечером я напился. Не сильно — бутылка мадеры, не больше — но достаточно, чтобы голова загудела. Сидел у себя в комнате, смотрел на стену и думал.

Что если бы я тогда — утром, после бала — не пошёл гулять? Что если бы я лёг спать, как нормальный человек? Я бы не увидел казни. Любил бы Вареньку дальше — женился бы, наверное. Жил бы. Был бы счастлив — хотя что такое счастье? Неведение?

Да. Пожалуй, что так. Счастье — это когда не знаешь. Когда закрыл глаза и не видишь.

Но я-то увидел.

***

Был у Петруши Заславского. Обедал. Разговор зашёл о дисциплине в армии. Генерал — краснолицый, громкий — рассуждал, что солдат без строгости распускается.

— Розга, — говорил он, стуча ножом по тарелке, — есть инструмент воспитания!

Я положил вилку.

— А шпицрутены? — спросил я. — Тоже инструмент воспитания?

Генерал посмотрел на меня.

— Голубчик, вы военный человек?

— Нет.

— Тогда вам, простите, трудно судить.

Я хотел рассказать про татарина — про его спину, про кость, которую я видел. Хотел — и не стал. Потому что понял одну вещь.

Они знают.

Генерал — знает. Петруша — знает. Все знают. Все видели. И всем — всё равно.

Нет, не всё равно. Они не считают это неправильным. Для них это — порядок. Солдат провинился — его наказывают. Палками. До костей.

А потом — бал. Мазурка. Белые перчатки.

Я доел суп и ушёл раньше десерта.

***

Сегодня получил письмо от матушки из деревни. Пишет, что урожай хороший, что лошадь охромела. Обычное письмо. А в конце: «Ванечка, приезжай на Рождество. Отец скучает».

Отец.

Я вдруг подумал: а мой отец? Он бил кого-нибудь? Командовал экзекуцией? Я не знаю. Никогда не спрашивал. Боюсь спросить. Потому что — вдруг?

И тогда что — мне от него отказаться? Как от Вареньки?

Не поеду на Рождество. Напишу, что служба. Опять — служба.

Удобное слово. Всё покрывает.

***

...и вот что я хочу сказать, если кто-нибудь когда-нибудь прочтёт эти записки (а скорее всего — никто не прочтёт): дело не в полковнике. Не в Вареньке. Не в татарине даже.

Дело в том, что мир устроен так: одной рукой — мазурка, другой — шпицрутен. И обе руки — одному человеку. И человек этот — не злодей, не изверг, а просто человек. Полковник, отец семейства, отличный танцор.

Вот это — самое страшное. Что не злодей.

Марвел не спал. Третью ночь подряд — не спал. Лежал на спине, глядел в потолок трактира «Весёлые крикетисты», слушал, как скрипят половицы, и думал о тетрадях. О трёх тетрадях, набитых формулами, которые он прятал под матрасом. Формулы были чужие. Человека, который их написал, больше не существовало.

Хотя — как сказать. Марвел перевернулся на бок. Вот в чём штука: когда человека нельзя увидеть, как узнать, что он умер? Толпа видела кровь. Толпа видела, как на простыне проступают черты — нос, скулы, закрытые глаза. Но Марвел-то знал Гриффина. Гриффин не был из тех, кто просто берёт и умирает.

Он встал. Половицы заскрипели, и он замер — как будто кто-то мог услышать. Кто? Трактир пуст. Служанка ушла в девять. Повар — инвалид из Портсмута, глухой на оба уха — храпел в каморке за кухней так, что стены вибрировали.

Тетради.

Марвел достал их из-под матраса. Три штуки, обыкновенных, в клеёнчатых обложках, какие продают в любой лавке за два пенса. Он открыл первую. Почерк Гриффина — мелкий, яростный, с буквами, наползающими друг на друга, — бежал по страницам как муравьиная дорожка. Формулы. Схемы. Стрелки. Примечания на полях: «Повторить!», «Ошибка в коэффициенте!!», «Попробовать с кошкой».

С кошкой. Марвел вспомнил историю про кошку. Гриффин рассказывал — там, на дороге, когда Марвел ещё не знал, с кем связался, — как сделал невидимой кошку. Она мяукала. Бегала по комнате, невидимая, натыкалась на мебель. Потом сбежала — выскочила в окно и пропала. Навсегда.

Или не навсегда. Может, до сих пор бродит где-то невидимая кошка — старая, облезлая (хотя как облезлая, если невидимая?), ловит обычных мышей. Жуткое, должно быть, зрелище: мышь летит по воздуху, дёргается и исчезает в невидимой пасти.

Марвел захлопнул тетрадь.

— Чёрт, — сказал он вслух.

Он подошёл к окну. Порт-Бёрдок спал; фонарь на углу давал жёлтый круг света, в котором танцевала мошкара. Тишина. Абсолютная, провинциальная, невыносимая тишина.

И тут он услышал шаги.

Не за окном — в коридоре. Лёгкие. Босые. Шлёп-шлёп по доскам.

Марвел перестал дышать. Шаги остановились у его двери.

Секунда. Две. Пять.

Ничего.

Он стоял, вцепившись в подоконник, и чувствовал, как по спине — между лопаток, точно по позвоночнику — ползёт что-то холодное. Не пот. Что-то другое. Предчувствие, может быть. Или просто сквозняк — окно-то открыто.

— Кто здесь? — спросил Марвел.

Тишина.

Он подождал ещё минуту. Потом — на цыпочках, прижимая тетради к груди — подошёл к двери. Приоткрыл. Коридор пуст. Темнота. Из каморки повара доносился храп.

Показалось.

Конечно, показалось. Нервы. Недосып. Три ночи без сна — и не такое привидится.

Марвел вернулся к кровати, сунул тетради обратно под матрас и лёг. Закрыл глаза.

Шаги вернулись.

Теперь — в комнате. Прямо здесь. Мягкие, осторожные, как будто кто-то крался к кровати. Марвел сел рывком — так резко, что хрустнуло в шее.

— Кто?! — Голос вышел хриплый, сорванный.

Никого. Пустая комната: стол, стул, шкаф с треснувшим зеркалом, его собственное лицо в этом зеркале — бледное, с выкаченными глазами, как у варёной рыбы.

А потом зеркало качнулось.

Само. Без ветра, без причины — просто качнулось, как будто кто-то задел шкаф плечом.

Марвел не закричал. Он хотел — рот открылся, лёгкие набрали воздух — но звук не вышел. Застрял где-то в горле, как непрожёванный кусок.

— Гриффин, — прошептал он.

И тут же понял, что это глупо. Гриффин мёртв. Его видели мёртвым — все видели. Кемп видел. Полицейские видели. Тело постепенно стало видимым; его накрыли простынёй и унесли. Это факт. Это не обсуждается.

Но тетради жгли спину через матрас. Три тетради с формулами. Формулами, которые — если верить Гриффину — могли сделать невидимым любого.

Любого.

Марвел встал с кровати (в четвёртый раз за ночь) и зажёг свечу. Комната наполнилась тёплым дрожащим светом. Тени запрыгали по стенам. Всё как обычно: стол, стул, шкаф. Никого.

Он опустился на стул и положил тетради на стол. Открыл вторую. Здесь формул было меньше, зато — записи. Дневниковые, сбивчивые, местами неразборчивые.

«14 марта. Опыт удался наполовину. Левая рука прозрачна до локтя. Правая — без изменений...»

«17 марта. Руки, ноги, торс. Голова пока видима. Выгляжу чудовищно — как голова на блюде...»

«19 марта. Готово. Весь. Абсолютно. Не вижу себя в зеркале. Меня нет».

Меня нет.

Марвел остановился на этой фразе. Перечитал трижды. «Меня нет.» Два слова, а внутри — бездна. Что чувствует человек, который смотрит в зеркало и видит стену?

Он пролистал дальше. Записи становились всё бессвязнее: обрывки мыслей, ругательства, зачёркнутые строки. А потом — на последней странице — фраза, написанная крупно, с таким нажимом, что перо прорвало бумагу:

«ОБРАТНЫЙ ПРОЦЕСС НЕВОЗМОЖЕН».

Вот это Марвел запомнил.

Свеча затрещала. Фитиль обуглился и накренился, огонёк задрожал. Марвел машинально поправил его пальцами — обжёгся, выругался.

И в этот момент третья тетрадь открылась.

Сама.

Страницы перевернулись — будто от сквозняка, но воздух в комнате стоял мёртвый, августовский, густой. Страницы листались — одна, другая, третья — и остановились примерно на середине.

Марвел посмотрел на раскрытую страницу.

Там, поверх формул Гриффина, свежими чернилами — он видел, что они свежие, они блестели при свечном свете — было написано:

«Отдай тетради, Марвел. Я не умер».

Почерк был не Гриффинов.

Марвел встал так резко, что стул опрокинулся. Бросился к двери. Рванул ручку.

Дверь не открывалась. Что-то — кто-то — держало её с другой стороны.

— Сядь, — сказал голос.

Голос шёл отовсюду и ниоткуда. Не Гриффинов — выше, мягче, с лёгким акцентом, которого Марвел не мог определить.

— Сядь, пожалуйста. Я не причиню тебе вреда.

— Кто вы? — Марвел прижался спиной к двери. Ноги не держали; он съехал вниз и сел на пол, как тряпичная кукла. — Кто вы такой?

Пауза. Потом — смешок. Тихий, почти добродушный.

— Меня зовут Эдвард Кемп. Нет, не тот Кемп. Другой. Его двоюродный брат. Я физик, Марвел. И я нашёл записи Гриффина раньше, чем ты думаешь.

— Но... вы же...

— Невидим? Да. Уже шестнадцать дней. Формула работает. Но он ошибался в одном: обратный процесс возможен. Я нашёл способ. Мне нужна третья тетрадь.

Марвел сидел на полу, прижимая тетради к животу, и чувствовал, как холод ползёт от пальцев к локтям.

— Зачем? — спросил Марвел.

— Затем, что я не хочу остаться таким навсегда.

Это было сказано просто. Без пафоса, без угрозы. И Марвел вдруг понял, что верит. Не голосу — интонации. Интонации человека, который устал быть невидимым.

Марвел медленно поднялся. Положил тетради на стол.

— Берите, — сказал он. — Только... оставьте мне первые две. Там рецепты нет. Только записи. Я хочу... — он запнулся. — Я хочу написать книгу.

Тишина. Долгая, как зимняя ночь.

Потом третья тетрадь поднялась со стола — сама, медленно, как во сне — и поплыла к двери. Дверь открылась.

— Спасибо, Марвел, — сказал голос из коридора. — Книгу пиши. Только имена поменяй.

Шаги — лёгкие, босые — прошлёпали по коридору и стихли.

Марвел стоял и смотрел на две оставшиеся тетради. Руки дрожали.

Он сел за стол. Взял перо.

И начал писать.

Новая формация: Послесловие к контакту с океаном Соляриса

Запись бортового журнала. Станция «Солярис». День сто семнадцатый после отлёта Кельвина.

Океан снова начал строить.

Я обнаружил это утром — если здесь вообще можно говорить об утрах. Просто автоматика включила освещение по расписанию, а я — я уже не спал. Я давно не спал так, чтобы это можно было назвать сном. Скорее провалы. Периоды отключения, после которых просыпаешься не отдохнувшим, а просто — другим.

Так вот. Формация.

Она появилась в южном полушарии, в районе, который старые карты обозначали как «зона спорадических мимоидов». Но это не мимоид. Мимоиды подражают внешним объектам — спутникам, зондам, обломкам. Эта структура не подражала ничему, что мы когда-либо отправляли к поверхности.

Она была похожа на город.

Нет. Не так. Она была похожа на идею города. На то, что получится, если кто-то никогда не видел города, но прочёл все описания городов, какие существуют в человеческой литературе, и попытался синтезировать.

Улицы — но они не вели никуда. Здания — но без входов. Площади — но круглые, идеально круглые, с точностью до микрона. Я направил телескоп на максимальное увеличение и смотрел три часа подряд. Всё менялось. Медленно, как ледник, но менялось. Стены росли. Улицы изгибались. Площади пульсировали.

Потом я понял.

Это был не город. Это было зеркало.

Океан строил зеркало.

Вертикальная плоскость. Гладкая. Совершенно гладкая. Она поднялась над поверхностью на триста метров за первые сутки. К концу вторых — на два километра. Структуры, которые я принял за здания, оказались опорами. Рёбрами жёсткости, если пользоваться инженерной терминологией. Океан строил отражающую поверхность диаметром в тысячу двести километров.

Я навёл оптику на плоскость зеркала.

Оно не отражало небо. Не отражало станцию. Не отражало двойное солнце.

Оно отражало комнату.

Обычную комнату. С обоями в мелкий цветочек. С деревянным полом. Со стулом у окна. Я узнал её. Это была комната Хари. Та самая комната, которую Кельвин описывал в своих записях — до конца, подробно, мучительно подробно, как человек, который боится забыть.

Океан прочёл записи Кельвина. Или — он прочёл Кельвина. Прочёл то, что осталось от него на станции: молекулы пота на клавиатуре, отпечатки пальцев на стекле иллюминатора, выдохнутый воздух, впитавшийся в обшивку.

И построил зеркало, в котором отражается не то, что есть, а то, что было.

Я смотрел на комнату. На обои. На стул. На пустое окно — за окном не было ничего, белое пространство, как ненаписанная страница.

А потом в комнате кто-то сел на стул.

Нет. Не кто-то. Фигура. Контур. Силуэт. Без лица — только общая форма: плечи, наклон головы, линия спины. Женский силуэт. Хари.

Или — то, что океан думал о Хари. Не копия. Не фантом, как те, что приходили к нам раньше. А... интерпретация. Попытка понять, чем она была для Кельвина. Почему он так боялся её потерять. Почему уехал, хотя она — вернее, то, что было ею — растворилась в аннигиляторе добровольно.

Зеркало показывало мне комнату, и я понял одну вещь, которую не записал бы ни в один отчёт, потому что у неё нет научной ценности.

Океан не пытался связаться с нами. Все эти годы — мимоиды, симметриады, асимметриады, фантомы — он не пытался установить контакт.

Он пытался понять, что такое потеря.

Он — бессмертный, единый, не знающий разделения на «я» и «другой» — столкнулся с нами и обнаружил, что мы состоим из пустот. Из мест, где раньше были люди, которых больше нет. Из комнат, в которые никто не вернётся. Из имён, которые произносятся, хотя их некому слышать.

И он строил зеркало. Не для нас. Для себя. Чтобы увидеть эту пустоту. Чтобы понять, каково это — когда часть тебя исчезает навсегда.

А ему, вечному и неделимому, понять это невозможно.

Поэтому зеркало росло. И будет расти. Бесконечно. Как вопрос, на который нет ответа.