Детективы

Есть книги, которые читают. Есть книги, которые не читают. И есть «Улисс» Джеймса Джойса — книга, которую *покупают*, ставят на полку и делают вид, что читали. Целая индустрия притворства, международная, с традициями и ритуалами.

Семьсот с лишним страниц. Один день в Дублине. 1904 год, 16 июня. Леопольд Блум идёт по городу, думает, ест, справляет нужду, разговаривает, снова думает. Всё. Вот и весь сюжет. Остальное — это Джойс, который, судя по всему, решил доказать: литература может быть не просто сложной, а принципиально нечитаемой. И таки доказал.

## История одного скандала

Роман выходил по кускам с 1918 года в американском журнале *The Little Review*. Редакторов — двух женщин, Маргарет Андерсон и Джейн Хип — в 1921-м судили за непристойность. Оштрафовали на пятьдесят долларов. Это, пожалуй, единственная часть истории «Улисса», которую можно пересказать без словаря. Потом Сильвия Бич, владелица парижского Shakespeare and Company, издала роман полностью в 1922 году. Джойс был нищим, почти слепым и требовательным до истерики; рукопись он переписывал прямо в типографских гранках. Корректоры, по воспоминаниям современников, рыдали и пили — причём в таком именно порядке.

## Что внутри

Восемнадцать эпизодов, каждый написан в другом стиле. Один — пародия на газетные заголовки. Другой — сорокастраничный поток сознания без единой точки. Третий — катехизис, вопросы и ответы. Четвёртый — пьеса, которую невозможно поставить на сцене. А финальный монолог Молли Блум — восемь страниц без единого знака препинания. Восемь страниц! Это либо самый честный поток женского сознания в мировой литературе, либо самая наглая шутка над читателем. Либо — это важно — и то, и другое одновременно.

Стоп.

Именно здесь все рецензии на «Улисса» начинают врать. «Это сложно, но того стоит». «Погружайтесь медленно». «Используйте путеводитель». Путеводитель к роману — это карта к лабиринту, который строитель сам не понимал до конца. Вот честный ответ: читать «Улисса» — это как ходить в спортзал. Большинству людей это не нужно так сильно, как им кажется. Но те, кто всё-таки ходит, получают что-то, что другим не объяснить — некое странное, почти мерзковатое удовольствие от преодоления.

## Что вы реально получите

Если дочитаете до конца — а это займёт месяца три нормального темпа, не меньше — вы получите несколько вещей. Во-первых: понимание, что такое поток сознания на самом деле, а не то, чему учили в школе. У Толстого персонажи думают аккуратными абзацами; у Джойса — беспорядочно, перескакивая, отвлекаясь на запах котлеты. Во-вторых: право смотреть на половину современной прозы как на производные. Вирджиния Вулф — от Джойса. Беккет — учился у него лично. Пинчон, Дэвид Фостер Уоллес — всё это Джойс, пропущенный через разные национальные темпераменты. В-третьих — и это самое честное — снобизм. Чистый, незамутнённый, приятный снобизм.

## Чего вы точно не получите

Удовольствия от чтения в обычном смысле — нет. Первые сто страниц — это боль. Просто боль; потом становится лучше, потом снова хуже, и где-то в середине начинает происходить что-то странное: текст перестаёт быть текстом и становится чем-то вроде музыки. Или галлюцинации. В груди что-то дёргается — как рыба на крючке, честное слово — и непонятно, хорошо тебе от этого или нет. Это не «Три мушкетёра». Никто и не обещал.

## Хитрость для тех, кто не хочет страдать сразу

Есть путь. Сначала читайте «Дублинцы» — ранние рассказы Джойса. Тот же Дублин, те же люди, но написано по-человечески. Потом «Портрет художника в юности» — уже сложнее, но терпимо. И только потом «Улисс» — тогда хотя бы понятно, откуда этот человек взялся и куда шёл. Или — второй путь — просто не читайте. Жизнь не станет хуже. Достоевский, Кафка, Маркес — вот море, в которое надо нырять в первую очередь. «Улисс» — это Марианская впадина. Там тоже интересно, но туда плывут специально.

## Итог, от которого никуда не деться

«Улисс» — великая книга. Это факт, с которым можно спорить сколько угодно — он от этого не перестанет быть фактом. Переломный момент в истории прозы, после которого всё изменилось. Но великое не значит обязательное. Читайте, если вам интересно, как работает язык изнутри; если готовы чувствовать себя дураком — а потом вдруг понимать. Не читайте, если вам нужна история, персонажи, которым сопереживаешь, или хотя бы хронологический порядок событий.

Кстати: в России «Улисс» переводили дважды. Сергей Хоружий работал над своим переводом двадцать лет. Двадцать. Это само по себе диагноз — и лучшая рекомендация книги, какую только можно придумать.

Диалог — это не всегда слова. Иногда — именно то, что не сказано.

Джейн Остин в «Гордости и предубеждении» строит ключевое объяснение в любви через то, чего Дарси не говорит. Он предлагает руку — и при этом перечисляет, почему делать этого не следовало бы. Именно в зазоре между произнесённым и подразумеваемым живёт весь напряжённый заряд сцены.

Напиши сцену разговора, где двое говорят о погоде, деньгах, поездке. Но под этим разговором тлеет что-то другое. Не называй это другое. Пусть читатель почувствует напряжение сам — через паузы, смену темы, один случайный жест.

Диалог — это не всегда слова. Иногда — именно то, что не сказано.

Джейн Остин в «Гордости и предубеждении» строит одно из ключевых объяснений в любви через то, чего Дарси не произносит. Он предлагает руку — и при этом перечисляет, почему делать этого не следовало бы. Не самый романтичный способ. Но именно в зазоре между тем, что он говорит вслух, и тем, что имеет в виду, живёт весь электрический заряд сцены.

Персонаж, который не говорит главного, — это не приём. Это поведение живого человека. Люди постоянно молчат о том, что важнее всего. Иногда потому что боятся. Иногда потому что уверены — собеседник и так поймёт. Не поймёт. Никогда не поймёт. Но это уже другой разговор.

Технически это работает так: напиши сцену, где двое говорят о чём угодно — о погоде, деньгах, поездке. Но под этим разговором тлеет что-то другое. Не называй это другое. Не давай подсказок через ремарки «он хотел сказать совсем не это». Пусть читатель почувствует напряжение сам — через паузы, смену темы, один случайный жест.

Маленький тест: если убрать из твоего диалога всё, что персонажи не говорят напрямую, — рассыплется ли сцена? Если нет, в ней нет подтекста. А без подтекста диалог — просто обмен информацией. Читать скучно.

Бумага — жёлтая, мятая, с оторванным уголком. На ней восемнадцать строк почерком, который любой фолкнеровед узнает мгновенно. Мука. Масло. Виски — дважды подчёркнуто. Сигары. Что-то зачёркнутое и написанное поверх: кажется, «соль».

Эстимейт Christie's был $12 000 — $18 000.

Торги начались. Зал поднял цену до пятидесяти тысяч за пять минут. К ста тысячам в аукционном зале стояла тишина, какая бывает, когда все смотрят на одного человека. Телефонный покупатель из Техаса остановился на $410 000.

Его имя — Дэвид Уорт, промышленник и библиофил. Через неделю после торгов он дал интервью Dallas Morning News. «Это список, написанный в год, когда Фолкнер получил Нобелевскую премию», — объяснил Уорт. — «Где-то в эти дни он или уже знал, или вот-вот узнает. И он написал список продуктов. Виски — дважды. Это лучшее, что я слышал о нём как о человеке».

Говорят, Фолкнер в тот год покупал виски ящиками. Это было известно и раньше. Но список — первое документальное свидетельство.

Мука. Масло. Виски.

Если вам в школе подсунули «Мастера и Маргариту» как «роман о любви и дьяволе», вас слегка надули. Это книга не для уютного пледа. Она сначала смешит, потом щёлкает по лбу и спрашивает, почему приличные люди так быстро делаются трусами. Читать или нет? Да. Но не из-за кота — хотя кот, чертяка, работает безотказно.

Скандал в другом: Булгакова часто читают сладенько, будто это культурный десерт. Ничего подобного. Роман писался годами, первая версия была уничтожена автором в 1930-м, а сам текст потом долго душила цензура. Перед нами не сувенирная классика, а злая, нервная, местами прямо хищная проза.

Начнём с простого. Если вы любите, чтобы роман заводился с пол-оборота, «Мастер и Маргарита» ваш вариант. Никаких сорока страниц про погоду и обои. Патриаршие пруды, спор о Христе, странный иностранный профессор, отрезанная голова Берлиоза — здрасте, приехали. Булгаков не стучится, он ногой открывает дверь. На фоне вальяжных романов XIX века это вообще выглядит как литературное задержание: читателя берут быстро, жёстко и без протокола.

Но дальше начинается то, на чём часть публики сдувается, потому что роман, как назло, умнее привычного книжного аттракциона: московская сатира внезапно сшивается с ершалаимскими главами о Понтии Пилате, фарс соседствует с метафизикой, балаган — с разговором о трусости как главном человеческом пороке, и, читая всё это, ты то хмыкаешь над квартирным вопросом, испортившим москвичей, то спотыкаешься об почти античную тяжесть сцен с Иешуа, в которых воздух уже другой — суше, жестче, без карнавальной мишуры, как будто тебе резко выключили электричество и оставили один на один с очень неприятной правдой.

И вот здесь важная вещь. Булгаков не моралист с указкой. Он хирург с кривой усмешкой. Его Москва 1930-х — не декорация, а лаборатория пошлости, страха и мелкого бесовства. Варьете, критики, дом Грибоедова, квартирные аферы, липовые литераторы, чиновная трусца — всё это написано так, будто автор не сочинял, а вёл протокол обыска. Не случайно роман десятилетиями жил в полузапрете и был впервые опубликован в сильно сокращённом виде только в 1966-1967 годах в журнале «Москва». Полный канонический текст читатель получил позже. И да, это важно: перед нами не просто «классика», а вещь, которую система долго жевала, но проглотить не смогла.

Кот Бегемот, конечно, всех развращает. Люди хватаются за него, как дети за ярмарочный леденец. Огромный кот, примус, пистолет, наглость размером с коммуналку — ну прелесть же. Только если читать роман ради мемов про Бегемота, вы получите примерно то же, что человек, пришедший в оперу ради люстры. Весело, но жалко. Настоящая мощь книги не в чертовщине как таковой, а в том, как эта чертовщина высвечивает человеческую мелочность. Воланд никого толком не портит. Он просто устраивает экспертизу. И результаты, скажем мягко, так себе.

Маргарита? Вот тут роман делает финт, из-за которого его до сих пор либо обожают, либо подозрительно морщатся. Потому что это не «сильная женская героиня» в ленивом современном смысле, где достаточно громко хлопнуть дверью и всем всё доказать. Маргарита идёт в тьму сознательно; не из каприза, не ради позы, а ради любви, ярости и отказа жить в лживом, стерилизованном мире. Полёт Маргариты над Москвой — одна из самых пьянящих сцен русской литературы XX века. Дикая, мстительная, освобождающая. И да, слегка хулиганская. Слава богу.

Стоп.

Теперь о слабом месте — оно есть, и делать вид, будто роман идеален, глупо. Некоторые читатели тонут в композиции. Ершалаимские главы для них — не контрапункт, а тормозной вагон; линия Мастера кажется бледнее линии Воланда; финал, вместо привычной победы с фанфарами, выдаёт странное, горькое, почти шёпотом произнесённое «покой». Если вам нужен роман-автомат с безотказным развлечением на каждой странице, Булгаков может раздражать. Он вообще не нанимался вас обслуживать. Иногда он тормозит специально, чтобы вы услышали скрип собственных мыслей. Приём нахальный, но рабочий.

И всё же вопрос «стоит ли читать?» упирается не в школьный канон и не в культурную повинность. Вопрос другой: готовы ли вы к книге, которая одновременно зубоскалит, флиртует, устраивает сеанс чёрной магии, а потом внезапно спрашивает, почему приличные люди так часто оказываются трусами. У Булгакова нет дешёвой благодати. Мастеру не выдают сияющий приз, Маргарите не дарят сахарную сказку, а Пилат остаётся с той болью, которую никаким приказом не отменишь. Это, если угодно, роман о расплате без бухгалтерии.

Поэтому мой приговор такой: читать обязательно, если вы хотите не «великую русскую книгу вообще», а живую, злую, нервную вещь, которая и сегодня кусается. Не читать — только в одном случае: если вас бесят романы, где смех внезапно пахнет серой, где любовь не спасает мир по инструкции, а свобода обходится дороже, чем хотелось бы. Всем остальным — да, причём без почтительного придыхания. Читайте нагло, спорьте с Булгаковым, раздражайтесь, перечитывайте ершалаимские сцены, если сначала не зашли. Это не икона под стеклом. Это роман, который пережил цензуру, школьные пересказы и сувенирный китч — и всё равно остался опасно живым.

Плохой злодей — тот, кто злодействует, потому что злой. Скучно. Никто так не работает, даже самые отъявленные негодяи в реальной жизни. У каждого есть система координат, в которой его действия единственно правильные.

Джон Мильтон в «Потерянном рае» создал Сатану, от которого читатели теряли голову. Его монологи о свободе и гордости — не злодейские речи для красоты. Это позиция. Внятная, логически связная. Именно поэтому поэму читают и спорят о ней четыре века.

Упражнение: напиши сцену от лица злодея, где он объясняет сам себе, почему он прав. Не чтобы вставить в текст — просто чтобы понять изнутри. Если не получается убедительно — значит, злодей пока картонный.

Плохой злодей — тот, кто злодействует, потому что злой. Скучно. Никто так не работает, даже самые отъявленные негодяи в реальной жизни. У каждого из них есть система координат, в которой его действия единственно правильные, а иногда — и героические.

Джон Мильтон в «Потерянном рае» создал Сатану, от которого читатели семнадцатого века буквально теряли голову. Он не просто красивый и харизматичный — он прав по-своему. Его монологи о свободе, гордости, о том, что лучше царствовать в аду, чем прислуживать на небесах, — это не злодейские речи для красоты. Это позиция. Внятная, логически связная. Именно поэтому поэму читают и спорят о ней четыре века.

Твой антагонист должен считать, что спасает мир. Или мстит за справедливость. Или защищает тех, кого любит. Конкретное упражнение: напиши сцену от лица злодея, где он объясняет сам себе, почему он прав. Не чтобы вставить этот монолог в текст — просто чтобы понять его изнутри. Если не получается убедительно — значит, злодей пока картонный.

Есть ловушка, в которую попадают даже опытные авторы: злодей «с предысторией». Мол, в детстве обидели — вот он теперь такой. Это объяснение, а не характер. Предыстория — только материал. Важнее то, как герой её интерпретирует сейчас и почему именно так. Два человека с одинаковым детством идут разными дорогами. Вот где настоящий характер.