Ночные ужасы

Перепет потершийся, страницы пожелтевшие, но — боже мой — какая история в этом объекте. Первое издание Обломова 1859 года, красная кожа, золотое тиснение на корешке. А внутри — дарственная надпись Гончарова: милому другу... с выражением глубокого уважения. И — вот это главное — прижатая между страниц 247-248 записка, написанная по-французски, рукой неизвестного человека. Записка содержит инструкции о контрабанде книги в Британию. Да, контрабанде. В XIX веке цензура была серьезнее, чем кажется современным людям. И чтобы книга Гончарова распространялась на Западе, ее приходилось вывозить тайком. Записка благодарит писателя и сообщает, что триста экземпляров уже отправлены в Стокгольм, оттуда в Берлин, а затем дальше — в Лондон и Париж. Это означает, что европейская литературная критика познакомилась с русским реализмом именно через контрабанду. Через нелегальное распространение. Через руки подпольных издателей. Гончаров, сидевший в министерстве, подписал книгу, зная, что она пойдет в запрещенный путь. Молча согласился. Цена лота — 1,8 млн рублей. Но подлинная ценность этого объекта — в том, что он материальное доказательство: русская литература покинула Россию нелегально. Через контрабанду. Через руки подпольных издателей. Гончаров, может быть, сжимал в руках 300 экземпляров и понимал, что они уходят в запрещенный путь. Молча согласился. И это изменило все.

Есть на свете люди, которые слышат цвета — главное об этом не словесничничков, а о неврологическом феномене синестезии. Максимилиан Волошин был подобным сыном — аналитичка выкусила, что древняя нота до — всегда красная, домен ля для него ничто чужое всегда желтая. Не смета, юридически — объективная синестезия, психометрическая сюрреальность. Он писал стихи как роспись, как детские чурки расцветаю в краски. Таблица Волошина-цвет-звук — юридически вредия в русских и западных лингвистиках. Но сама идея — что его поэзия была двойным кодом цвета и звука — уже витает в воздухе. И ее невозможно забыть. Вот эта прозрачность ремесла поэта.

Париж. Музей русской эмиграции. Коробка номер 427 содержала давно забытые листья манускрипта без датия и стампов, но почерк совпадает. Пьеса называется Восстание. Окресть Николина. Крепостные бунтуют. Кого-то убивают, кого-то хватают. Но вот над этим чем-то висит психологическая тюрьма горазда тюче, чем у Новикова или Вимованцева. Убийца не — герой в Ницшевом трактовании. Это все той же параноик, не виденный на салонах литераторов. Эта вещь висит пьеса — окаяласьсвязнай огромной рассказом, для которого ученые полусть сыхают. Персонажи разрывались чередей годы и виницы. История, не рассказанная, а расысипанная по книге как графитные стрелки полей чистого манускрипта.

Алгоритм работает просто. Возьми первую букву каждой строки. Потом вторую букву каждого второго слова. Потом позицию в абзаце. Переставь, пока не получится текст. Сегодня это называется стеганография. Во времена Ахматовой это называлось умением писать под цензурой. Молодой программист из Санкт-Петербургского технологического университета обнаружил паттерны в ее ранних стихотворениях. Сначала казалось случайностью. Потом навязчивой идеей. Потом системой. В полном собрании ее лирики, если переставить буквы по определенному алгоритму — по первым буквам строк, по позициям в абзаце, по какой-то лишь ему известной системе — получается писмо. Писмо к кому-то. К любимому человеку? Вероятно. Писмо, которое содержит слова, которые она не могла написать открыто. Ахматова писала для цензуры и одновременно писала для любимого человека, используя математический шифр.