Лента контента

Перепет потершийся, страницы пожелтевшие, но — боже мой — какая история в этом объекте. Первое издание Обломова 1859 года, красная кожа, золотое тиснение на корешке. А внутри — дарственная надпись Гончарова: милому другу... с выражением глубокого уважения. И — вот это главное — прижатая между страниц 247-248 записка, написанная по-французски, рукой неизвестного человека. Записка содержит инструкции о контрабанде книги в Британию. Да, контрабанде. В XIX веке цензура была серьезнее, чем кажется современным людям. И чтобы книга Гончарова распространялась на Западе, ее приходилось вывозить тайком. Записка благодарит писателя и сообщает, что триста экземпляров уже отправлены в Стокгольм, оттуда в Берлин, а затем дальше — в Лондон и Париж. Это означает, что европейская литературная критика познакомилась с русским реализмом именно через контрабанду. Через нелегальное распространение. Через руки подпольных издателей. Гончаров, сидевший в министерстве, подписал книгу, зная, что она пойдет в запрещенный путь. Молча согласился. Цена лота — 1,8 млн рублей. Но подлинная ценность этого объекта — в том, что он материальное доказательство: русская литература покинула Россию нелегально. Через контрабанду. Через руки подпольных издателей. Гончаров, может быть, сжимал в руках 300 экземпляров и понимал, что они уходят в запрещенный путь. Молча согласился. И это изменило все.

Пятьдесят лет русская эмиграция говорила о Париже и Нью-Йорке, а Лев Шестов, тихий юдей среди русского рассеяния, писал британским ученым о том, что логика бессильна перед человеческой судьбой. О том, что человеческое существование абсолютно абсурдно. Было это в начале XX века. Экзистенциализм, который приписывают Сартру и Камю, уже витал в его письмах. Витал, как дым, как что-то зыбкое и предварительное. Но он был. Был раньше, чем французские автобиографии. Британские философы его читали. Некоторые отвечали. Один из них, Бертран Рассел, писал в одном письме: «Ваша идея о том, что смысл жизни лежит за пределами рационального знания, меня потрясла». В другом — он признает, что Шестов заставил его пересмотреть основания логики. Эти письма уже известны. Но остальные? Остальные сорок два письма лежали в архиве, и никто не проверял, кто цитировал что, кто заимствовал идеи у кого. Теперь, когда переписка выходит на торги, начинается переоценка. Может быть, вся новая эпоха центральной Европы родилась из этого гвоздя? Никто не знает. А британцы явно забыли штуки при написании волнующих есть теорий философии.

Представьте ситуацию. Вы продали то, что считали оригиналом. Прошла неделя. Две. И звонит эксперт из другого музея, улыбается (пусть виртуально) и говорит: знаете, это не совсем то, что вы думаете.

Музей литературы в Москве держал эту рукопись в своем фонде более сорока лет. Никогда не выставлял ее, просто хранил. Потом решил оптимизировать коллекцию и выставить на аукцион. Документ казался автентичным: экспертиза 1970-х годов подтверждала подлинность, почерк совпадал с известными образцами, бумага была того периода.

Рукопись продана за две сотни тысяч долларов. Все счастливы. Музей получил деньги. Покупатель получил редкость.

И вот эксперт из французского архива посмотрел на фотографию и сказал: погодите, это же творчество графа Борисова! Графа, который в 1920-х годах подделывал старинные документы, продавал их богатым любителям. Искусство его было совершенным. Он использовал старую бумагу, старые чернила, даже пытался имитировать рукопись писателя.

Все совпало. Период, стиль, мастерство подделки. Это была не рукопись писателя — это было произведение искусства подделки. Музей потребовал возврата денег. Покупатель потребовал возврата рукописи. Аукционный дом встал в позицию обороны: мол, они не гарантируют подлинность, все проверялось в свое время.

Теперь дело в суде. А рукопись, тем временем, стала известным артефактом совсем по другой причине. Люди интересуются ею не как писательским шедевром, а как примером совершенного мастерства подделки. Ирония.

Вот этот момент. Когда молоток падает, деньги переведены, и вдруг... нет, подождите. А это вообще подлинное?

Покупатель — американский коллекционер Майкл Рейнхард — позже же в тот же вечер связался с аукционом и потребовал проверки подлинности. Письмо датировано 1940 годом, адресовано близкой подруге Ахматовой. Текст личный, интимный. Три страницы, в конце — скорописная подпись. На первый взгляд все правдиво.

Но. (Это важный момент.) Но почерк на разных страницах немного не совпадает. Прямо незначительно, конечно, но совпадает ли со скоростью письма, с углом наклона букв, со способом Ахматовой ставить точку. Рейнхард нанял трех независимых графологов. Двое сказали: подделка, вероятнее всего 1980-х годов. Третий — может быть, подлинник, но с переписыванием отдельных фрагментов.

Пока суды разбираются, аукционный дом вернул деньги Рейнхарду, но отказывается признавать ошибку. Говорят: да, письмо поступило от благонадежного источника, да, оно сертифицировано было, но в любом деле есть риск. Такова торговля антиквариатом.

Литературное сообщество расколото. Одни защищают аукционный дом — мол, невозможно гарантировать стопроцентную подлинность. Другие требуют ужесточить контроль. А письмо? Письмо лежит в сейфе суда, ожидая окончательного вердикта. Истина где-то там, в линиях почерка.

На престижном лондонском аукционе была продана коллекция личных писем Федора Достоевского стоимостью более двух миллионов фунтов стерлингов. Письма, написанные различным адресатам на протяжении трех десятилетий, раскрывают глубокие размышления писателя о смысле жизни, вере и творческом процессе. Критики отмечают особую ценность корреспонденции, касающейся написания его известных произведений. Часть писем содержит цензурные правки и подтверждает долгие годы преследования писателя властями. Новые материалы позволят литературоведам переоценить некоторые аспекты творчества классика.

Жизнь редких книг полна сюрпризов, но этот оказался исторически значительным. Частный коллекционер из Манчестера выставил на аукцион Sotheby's первое издание Чувства и чувствительности (1811) с правками рукой Джейн Остин. Эксперты оценили в 600 000—800 000. Началась война торговцев редкими книгами. Через 15 минут цена прыгнула в 1.2 млн. Через 20 минут — 1.5 млн. Финальная цена — 1 800 000. Купила книгу британская национальная библиотека. На следующий день начали ее тщательно изучать. Нашли то, чего не заметили ни продавец, ни аукционист. На обратной стороне задней обложки — карандашный набросок. Это выглядит как план романа. Названия глав. Имена персонажей. И несколько абзацев текста. Эксперты сразу поняли: это не известный роман Остин. Это совершенно новое произведение. Видимо, черновое, в стадии замысла. План содержит названия примерно на 40 глав. Но самого текста только около 300 слов. Доктор Элизабет Джонс: это просто фантастическая находка. Мы видим, как работала Остин. Она не писала подробные наброски. Она просто набрасывала идею. Текст, который там есть, рассказывает про молодую женщину, приехавшую в провинциальный город. Сюжет похож на ее известные романы. Самый интригующий момент — в одной заметке Остин написала: если вернусь к этому, сделать более язвительным. В дневнике Остин нет упоминаний об этом романе. Как будто она начала его, решила не писать и забыла. Литературоведы спорят: должны ли они восстановить этот роман? Британская библиотека пока решила нет. Это был бы роман алгоритма, не Остин.