Лента контента

Три года. Уже три года как в парижской квартире перестал скрипеть паркет под шагами человека, который всю жизнь прятался от собственной славы.

Милан Кундера умер 11 июля 2023-го, в возрасте девяноста четырёх лет, и, честное слово, если бы он мог прокомментировать собственные некрологи, он бы их вычеркнул. Все до единого. Не потому что там врали — а потому что там пытались рассказать его жизнь, а он двадцать последних лет доказывал: жизнь писателя никого не касается, есть только текст.

Попробуйте сказать это сегодня, во времена, когда каждый пост в соцсетях — это маленькая автобиография. Кундера бы просто фыркнул.

Он родился в Брно в 1929-м. Пианист по случайности отцовского ремесла, джазмен по молодости, коммунист по глупости двадцатилетнего — вступил в партию в сорок восьмом, вылетел из неё уже через два года. За стишок. За шутку, если точнее — комментарий, брошенный не в то ухо. Этот эпизод потом аукнется ему через двадцать лет в романе «Шутка», где герой отправляет открытку с иронией насчёт оптимизма — и получает лагерь. Кундера знал, о чём пишет. Он сам чуть не получил.

После 1968-го, после танков на Вацлавской площади, книги Кундеры исчезли с чешских полок. Физически. Их изымали из библиотек, как будто бумага могла заразить читателя. В 1975-м он уехал во Францию — не с фанфарами диссидента, а тихо, преподавать литературу в Ренне. А в 1979-м родина отобрала у него гражданство. Просто взяла и вычеркнула из списка чехов. Абсурднее сюжета не придумаешь; и тем не менее именно так и было.

Вот тут вступает главный трюк Кундеры — и, пожалуй, причина, почему его книги не устарели ни на грамм.

Он ненавидел, когда его называли антикоммунистическим писателем. Серьёзно — бесило до дрожи. Потому что для него дело было не в советских танках конкретно, а в механизме, который эти танки обслуживали: тотальное забывание. «Борьба человека против власти — это борьба памяти против забвения», — фраза из «Книги смеха и забвения» разошлась по интернету цитатником, её лепят на футболки и стиаеры, обычно не подозревая, что автор писал это про конкретного политика, которого стёрли с официальной фотографии, оставив только шапку на его же голове. Шапку — на пустом месте. Так работала цензура пятидесятых.

А теперь скажите: разве не так работает алгоритмы сегодня? Пост удалили — а был ли пост. Аккаунт заблокировали — а существовал ли человек. Кундера писал об этом за полвека до того, как слово «отмена» стало глаголом.

При этом самый растиражированный его роман — «Невыносимая лёгкость бытия» — прочитан массовым читателем совершенно неправильно, и в этом тоже есть чёрная ирония. Большинство помнит фильм с Дэниэлом Дэй-Льюисом, эротику, котелок на голой женщине. А роман, между прочим, о философской ловушке: если жизнь проживается один раз, то у неё нет веса — она невыносимо легка, потому что не с чем сравнить, некуда вернуться и переиграть. Ницше со своим вечным возвращением здесь спорит с самим Кундерой на протяжении трёхсот страниц, а массовая культура выцепила только сцену с зеркалом.

Типично, в общем. С великими текстами так почти всегда.

Был ещё скандал. В 2008-м чешский журнал опубликовал архивный документ: якобы молодой Кундера в 1950-м донёс на знакомого, который бежал на Запад, — того арестовали, дали годы лагерей. Кундера отрицал всё категорически, писатели со всего мира — Гарсиа Маркес, Рушди — подписали письмо в его защиту. Дело так толком и не закрыли — ни доказали, ни опровергли до конца. Осадочек, как говорится, остался у всех.

И вот что странно: сам Кундера учил нас не искать в романе биографию автора, а после смерти именно биография не даёт покоя. Ирония, которую он бы, наверное, оценил — сквозь зубы.

Что с ним делать сегодня, спустя три года. Читать, разумеется. Но не как памятник соцреализму наоборот, не как учебник по холодной войне. А как руководство по обращению с собственной памятью — личной, не только государственной. Он придумал слово «литост» — чешское понятие, которое сам же признавал непереводимым: мучительное состояние, возникающее при внезапном виде собственного убожества. Кажется, у каждого из нас случается литост минимум раз в неделю — просто мы не знали, как это назвать.

Он бы, конечно, отказался от юбилейной статьи. Сказал бы: читайте текст, а не даты. Но даты имеют свойство напоминать — а Кундера всю жизнь писал именно о том, что напоминания важнее, чем нам кажется, пока их не отняли силой.

Представьте: вы пишете роман против антисемитизма. Тщательно, с документами в руках, с уважением к историческому герою. А через пятнадцать лет нацисты берут ваш сюжет, выворачивают его наизнанку — и получают один из самых просматриваемых пропагандистских фильмов Третьего рейха. Именно так поступили с Лионом Фейхтвангером. Сегодня ему исполнилось бы 142 года.

Родился он 7 июля 1884 года в Мюнхене, в состоятельной еврейской семье фабриканта маргарина. Ирония судьбы: мальчик из дома, где считали прибыль, вырастет в писателя, который будет считать чужие грехи — целых наций. Университет, филология, докторская по Гейне — казалось бы, скучная академическая карьера. Не сложилось. Точнее — сложилось совсем не так.

Первый громкий успех пришёл с романом «Успех» (1930). Книга о Баварии двадцатых, о провинциальном политикане с усиками и манией величия, который рвётся к власти через митинги и пивные путчи. Фейхтвангер писал это ДО прихода Гитлера к власти. Не пророчество — диагноз, поставленный на ранней стадии болезни. Критики тогда пожимали плечами: мол, гротеск, перебор. Через три года стало не до смеха.

А вот и главная история — та, ради которой вообще стоит помнить это имя.

В 1925 году выходит «Еврей Зюсс» — роман о реальном человеке, Йозефе Зюссе Оппенгеймере, придворном финансисте герцога Вюртембергского в XVIII веке. Казнённом, кстати, именно за то, что был евреем и оказался удобным козлом отпущения. Фейхтвангер написал книгу-предостережение: смотрите, как легко общество превращает чужака в монстра, когда нужно кого-то обвинить в своих бедах. Тонкая психологическая проза, сочувствие к жертве, никакой карикатуры.

Геббельс прочитал. И решил: а ведь можно наоборот.

В 1940 году по личному заказу министра пропаганды выходит фильм «Юд Зюсс» — тот же сюжет, но герой превращён в омерзительную карикатуру, воплощение всех антисемитских штампов сразу. Съёмки, к слову, шли с привлечением еврейских статистов, согнанных из гетто — чить ли не силой. Фильм посмотрели свыше двадцати миллионов человек. Его показывали охранникам концлагерей и частям СС — говорят, иногда прямо перед карательными операциями. Настройка, так сказать, на нужный лад.

Вот такая метаморфоза: книга против ненависти стала топливом для ненависти. Автору, к моменту выхода фильма, было уже плевать на копирайт — он бежал из Европы, спасая жизнь.

Потому что дальше начинается уже не литература, а натуральный триллер. Май 1933-го, площадь Опернплац в Берлине, костры из книг — и «Успех» Фейхтвангера летит в огонь одним из первых, вместе с Манном и Ремарком. Дом писателя в Германии конфискован, гражданства он лишён специальным декретом. Дальше — Франция, оккупация, лагерь для интернированных в Ле-Мий (по иронии — бывший кирпичный завод). Фейхтвангера, немецкого еврея с антинацистской репутацией, там держали как «вражеского иностранца». Абсурд? Абсурд.

Спасение организовал американский журналист Вэриан Фрай — тот самый, что вытаскивал деятелей культуры из Виши буквально из-под носа гестапо. Фейхтвангера переодели в женское платье (по одной из версий — да, буквально), и он вместе с женой перешёл Пиренеи пешком. Писателю на тот момент было пятьдесят шесть. Не самый героический возраст для горных переходов, но выбор был простой: идти или умереть.

Об этом опыте он потом напишет книгу «Чёртово время» — не самую известную, но одну из самых честных вещей о лагерях для беженцев вообще.

В США Фейхтвангер поселился в Пасифик-Палисейдс, рядом с Томасом Манном, дружил с Брехтом (тем самым, чью пьесу «Жизнь Галилея» они позже переписывали вместе). Собрал огромную библиотеку — вилла «Аврора» существует до сих пор, теперь это культурный центр. При этом гражданства США он так и не получил: ФБР годами держало его под подозрением в связях с левыми, дело на него открыли ещё при Гувере и не закрывали до самой смерти писателя в 1958-м. Человек, бежавший от одной тоталитарной паранойи, до конца жизни жил под колпаком другой. Такая вот справедливость.

Отдельная линия — роман «Семья Опперман» (1933), написанный за считаные месяцы, буквально по горячим следам прихода нацистов к власти. История благополучной берлинской еврейской семьи, которая шаг за шагом теряет всё: бизнес, дом, достоинство, а потом и жизнь. Никакой мистики, никакого нагнетания — просто хроника того, как быстро цивилизованное общество может демонтировать права соседа. Читается страшнее любого хоррора именно потому, что написано без дистанции: автор описывал катастрофу, которая разворачивалась прямо у него на глазах, пока чернила ещё не высохли.

Почему сегодня Фейхтвангера помнят хуже, чем Манна или Бреста? Наверное, потому что он не укладывается в удобную биографию гения-страдальца. Он был успешен, богат, ироничен, писал бестселлеры — и именно поэтому казался менее «трагической фигурой» для литературоведов. А зря. Мало кто из писателей XX века получил столь наглядное, почти лабораторное подтверждение своей главной мысли: слова не бывают нейтральны, и тот, кто владеет чужим сюжетом, может развернуть его в любую сторону. В том числе против автора.

Поэтому, читая сегодня «Еврея Зюсса», стоит помнить не только историю казнённого придворного финансиста XVIII века. Стоит помнить и то, как легко текст, написанный из сострадания, можно украсть и заставить служить ненависти. Фейхтвангер это понял на собственной шкуре. Хорошо бы, чтобы это понимание не приходилось усваивать заново.

1940 год. Берлин. В кинотеатрах Германии крутят фильм «Jud Süß» — самую страшную антисемитскую агитку в истории кино. Геббельс лично контролировал монтаж. Эсэсовцам её показывали перед отправкой в лагеря — для, так сказать, настроя. А первоисточник, роман, по которому якобы снята эта дрянь, написал человек, всю жизнь боровшийся с антисемитизмом. Его звали Лион Фейхтвангер. Сегодня ему бы исполнилось 142.

Родился в Мюнхене, 1884-й, в семье преуспевающего фабриканта маргарина. Да-да, маргарин — не самое поэтичное начало для будущего классика. Изучал филологию, философию, санскрит (зачем — бог весть, видимо, чтобы позлить отца). Докторскую защитил в двадцать два. Умный был, что уж там.

Настоящая слава пришла в 1925-м — с романом «Jud Süß», о придворном еврее Йозефе Зюссе Оппенгеймере, реальном человеке, казнённом в Вюртемберге в 1738 году толпой, ненавидевшей его именно за то, что он был евреем и был успешен; Фейхтвангер написал книгу не в защиту финансиста — он написал её против самого механизма травли. Работа тонкая, психологическая. Никакого героя-святого — обычный человек, запутавшийся, честолюбивый, живой.

А потом пришли нацисты. И всё испортили.

В 1940-м Геббельс заказал экранизацию, намеренно взяв название романа Фейхтвангера, чтобы использовать его репутацию бестселлера. От оригинального сюжета оставили скелет: имя героя, эпоху. Всё остальное вывернули наизнанку. Из сложного, живого персонажа слепили карикатуру — хитрого, похотливого, коварного «жида», получающего по заслугам от благородных немцев. Фильм посмотрели двадцать миллионов человек. Двадцать миллионов. Только в Германии.

Сам Фейхтвангер к тому моменту уже был для режима персоной нон грата в квадрате: в мае 1933-го его книги полетели в костёр на площади Опернплац вместе с трудами Фрейда, Маркса и Ремарка, а незадолго до этого — ещё будучи в турне по США — он публично назвал Гитлера «величайшей опасностью для европейской цивилизации», после чего возвращаться в Германию стало, мягко говоря, нецелесообразно.

Тут стоит вспомнить роман «Успех» (Erfolg), 1930 год. Три года до прихода Гитлера к власти. В книге — сатира на баварскую политику начала двадцатых, и там появляется персонаж по имени Руперт Кутцнер, крикливый демагог с усиками, вербующий толпу через пивные и обещания величия нации. Узнаваемо? Ещё бы. Фейхтвангер разглядел механизм фашизма раньше, чем большинство современников поняли, что вообще происходит.

Он не гадал. Он просто читал газеты внимательнее других.

Дальше — «Семья Опперман» (Die Geschwister Oppermann), написан почти в реальном времени, в 1933-м, когда пожар Рейхстага ещё дымился, а нацисты только начинали закручивать гайки. Книга о берлинской еврейской семье, теряющей всё — бизнес, безопасность, иллюзии — по мере того как режим набирает обороты. Читаешь и физически неловко: слишком точно, слишком быстро написано, будто автор смотрел документалку из будущего.

Дальше начинается совсем не литературный сюжет. Франция, 1933–1940-й, эмиграция; и в 1939-м — внимание — французские власти интернируют Фейхтвангера как «вражеского иностранца» в лагерь Ле-Мий. Он, немецкий еврей, бежавший от Гитлера, сидит за колючей проволокой в стране, которая вроде как воюет с тем же Гитлером. Абсурд уровня Кафки — только Кафка это придумал, а Фейхтвангер прожил.

Бюрократия, знаете ли, редко читает романы своих заключённых.

Спасла его жена Марта и американец Вэриан Фрай — тот самый, кто вытаскивал деятелей культуры из оккупированной Европы. Фейхтвангер переоделся, сменил документы и пешком, через Пиренеи, ушёл в Испанию, а оттуда — в Лиссабон, и дальше кораблём в США. Поселился в Пасифик-Палисейдс, по соседству с Томасом Манном и Брехтом — целая колония немецких изгнанников на калифорнийском солнце, обсуждающая крах старой Европы за завтраком.

Почему же сегодня его читают меньше, чем Манна или Кафку? Вопрос без внятного ответа. Может, потому что исторический роман — жанр, у критиков вечно на подозрении, недостаточно «серьёзный». А может, потому что тень фильма 1940 года до сих пор путает людей: название помнят, а кто автор оригинала и о чём он на самом деле писал — уже нет.

Умер он в 1958-м, в Лос-Анджелесе, так и не увидев признания в том объёме, которого заслуживал. Но вот что горько-забавно: он, пожалуй, единственный писатель XX века, чей роман нацисты сочли настолько опасным, что решили его переписать под себя — вместо того чтобы просто сжечь. Значит, задел за живое. И 142 года спустя эта история по-прежнему заставляет ёрзать — уже совсем по другим причинам.

Седьмого июля — сто сорок два года со дня рождения человека, чьё собственное имя нацисты потом вывернули наизнанку и швырнули обратно в лицо ему же. И миллионам таких, как он.

Лион Фейхтвангер. Мюнхен, 1884 год, семья фабрикантов маргарина — да-да, будущий классик немецкой литературы вырос среди чанов с растительным жиром, а не среди книжных полок, как принято думать про писательских детей. Филология, философия, докторская по средневековому эпосу; сын, которого прочили в наследники семейного дела, сбежал в театральную критику. Отец, кажется, так и не простил.

Дружба с молодым Бертольтом Брехтом началась в мюнхенских пивных задолго до того, как оба стали именами в учебниках. Фейхтвангер редактировал брехтовские пьесы, спорил, правил, иногда — переписывал целиком; поздний Брехт признавался, что многим обязан этому редакторскому глазу. Но сам Фейхтвангер тогда искал не славы соавтора. Он искал форму, в которой исторический роман перестаёт быть костюмной драмой и становится способом сказать о настоящем через прошлое, не называя вещи своими именами напрямую — цензура, знаете ли, штука вечная.

Нашёл в 1925-м. Роман «Еврей Зюсс» — история придворного финансиста при вюртембергском герцоге в XVIII веке, человека, которого использовали, обвинили во всём и повесили, едва он стал не нужен. Книга разошлась тиражами, которые для немецкой прозы того времени были почти неприличными; перевели на два десятка языков. А в 1940-м студия УФА по личному заказу Геббельса сняла фильм с тем же названием — и вывернула сюжет на сто восемьдесят градусов. Из истории о травле сделали инструмент травли. Самый смотримый пропагандистский фильм Третьего рейха украл заголовок у книги, написанной против всего, что этот фильм проповедовал. Вот такая литературная ирония, от которой не смешно совсем.

Дальше было хуже — вернее, страшнее по-настоящему.

В 1930 году вышел роман «Успех» — о провинциальной Баварии, где карикатурный демагог с усиками собирает толпу истериков и почти дорывается до власти через фарсовый путч. Пивной путч 1923 года, знакомая история; только Фейхтвангер написал не хронику прошлого, а диагноз будущего. Через три года диагноз подтвердился клинически. Тридцатого января 1933-го Гитлер стал канцлером, пока сам Фейхтвангер читал лекции в Америке — и домой уже не вернулся. Виллу под Берлином конфисковали, гражданства лишили, книги полетели в костры на площадях вместе с трудами Фрейда и Маркса. Нацистский пропагандист на площади выкрикивал его имя в списке «разложения немецкого духа». Неплохой комплимент, если так посмотреть — только жить с таким комплиментом было негде.

Дальше — «Семья Опперман». Написан за несколько месяцев, почти на одном дыхании; о берлинской еврейской семье, которая ещё верит, что образование, деньги и порядочность защитят от варварства. Не защитили. Роман вышел в 1933-м, буквально по горячим следам событий, которые он же и предвидел годом раньше в «Успехе» — редкий случай, когда писатель дважды поймал историю за хвост подряд.

Потом Франция. Потом лагерь для интернированных в Ле-Мий — французы, воюя с Германией, на всякий случай заперли немецкого антифашиста как вражеского подданного (абсурд, но такое на войне бывает сплошь и рядом). Побег из лагеря, укрытие, и наконец — переход через Пиренеи в 1940-м с помощью американца Вариана Фрая, который вытаскивал деятелей культуры из оккупированной Европы буквально контрабандой. Жена Марта шла рядом. Обувь стёрлась в кровь; дальше пешком, дальше поездом с чужими документами — и вот они уже в Лиссабоне, а оттуда в Нью-Йорк.

Осел в итоге в Калифорнии, в Пасифик-Палисейдс, в доме, который сейчас называют Виллой Аврора — по соседству жили Томас Манн, тот самый Брехт, Арнольд Шёнберг. Немецкий литературный квартал посреди голливудских холмов; говорят, соседи иногда спорили по-немецки так громко, что слышно было через улицу. Гражданства Германии Фейхтвангер, кстати, так и не получил обратно при жизни — бюрократия имеет долгую память на обиды, которые сама же и нанесла.

Последние годы — трилогия об Иосифе Флавии, историке, предавшем восстание ради выживания и знания; тема, которую бывший изгнанник понимал изнутри слишком хорошо, чтобы писать это отстранённо. Библиотеку собрал огромную — сорок тысяч томов, часть которых пережила его самого и теперь хранится в той же Вилле Аврора как музей.

Что осталось после него в литературе — кроме десятка романов, переведённых на полсотни языков? Собственно жанр. Исторический роман как политическое высказывание, замаскированное под костюмную прозу, — приём, которым потом пользовались десятки авторов, от восточноевропейских диссидентов до нынешних мастеров альтернативной истории. И горькое доказательство того, что литература иногда предсказывает будущее точнее газет — просто ей, в отличие от газет, никто вовремя не верит.

Ирония в том, что имя, которое нацисты пытались стереть и одновременно присвоить, пережило их режим на без малого сто лет. Книги сожгли — а они всё равно переиздаются. Титул украли для пропаганды — а помнят теперь оригинал, не подделку. Не худший итог для писателя, которого лишили дома, родины и даже собственного заголовка.

142 года назад в Мюнхене родился человек, чью книгу украли собственные враги. Украли в буквальном смысле — вырвали название, выпотрошили сюжет, оставили только фамилию главного героя. И сняли один из самых мерзких пропагандистских фильмов XX века. Автора звали Лион Фейхтвангер. Книгу — «Еврей Зюсс».

Совпадение? Нет.

Всё началось куда безобиднее. Сын мюнхенского фабриканта маргарина, из ортодоксальной еврейской семьи, Фейхтвангер должен был по всем законам жанра стать либо раввином, либо коммерсантом. Стал филологом. Изучал древние языки, переводил Аристофана, писал рецензии на театральные постановки — в общем, вёл жизнь скучного интеллектуала, каких в довоенном Мюнхене было пруд пруди. Пока не встретил нищего, никому не известного драматурга по имени Бертольт Брехт.

Тут стоит остановиться. Потому что именно Фейхтвангер, а не какой-нибудь маститый критик, разглядел в косноязычном баварском парне будущего классика. Помог, поддержал, соавторствовал — вместе они переписали шекспировского «Эдуарда II». Брехт потом станет символом целой эпохи театра. А про то, кто дал ему первый шанс, вспоминают реже. Несправедливо, но так уж вышло.

В 1925 году выходит «Еврей Зюсс» — роман об Йозефе Зюссе Оппенгеймере, реальном придворном еврее XVIII века, вознёсшемся к власти и растерзанном толпой, как только стал не нужен. Книга умная, жестокая, неоднозначная; Фейхтвангер вовсе не рисовал героя ангелом — там хватало и алчности, и интриг. Именно эта многослойность и подвела автора. Через пятнадцать лет Йозеф Геббельс закажет фильм с точно таким же названием — «Jud Süß» — и превратит сложный психологический портрет в звериную карикатуру, оправдывающую погромы. Один из самых просматриваемых фильмов гитлеровской Германии. Одна из самых грязных страниц в истории кинематографа. И имя на афише — украдено у человека, которого сами же нацисты к тому моменту лишили гражданства.

Каково это — увидеть, как твоё детище носит форму убийцы?

Дальше — хуже, вернее, страшнее. В 1933 году, буквально через несколько месяцев после прихода Гитлера к власти, Фейхтвангер публикует «Семью Опперман». Роман о берлинской еврейской семье, которая наблюдает, как страна вокруг стремительно превращается в кошмар — соседи доносят на соседей, витрины бьют, книги горят. Писалось это на бешеной скорости, почти без правок; Фейхтвангер словно чувствовал, что времени на отделку стиля попросту нет. И знаете что? Он оказался прав почти во всём — вплоть до деталей, которые тогда, в 33-м, ещё казались параноидальным преувеличением. Хрустальная ночь наступит только через пять лет. Депортации — позже. А он уже всё написал.

Сжечь.

Именно это нацисты и сделали с его книгами в мае того же года — прилюдно, на площадях, под барабанный бой и радостные вопли студентов. Фейхтвангер в это время был за границей, читал лекции; вернуться домой означало отправиться в лагерь. Так началась эмиграция, растянувшаяся на четверть века и три континента.

Во Франции его — немца по паспорту (гражданства-то уже лишили, но формальности нацистской бюрократии никого не смущали) — интернировали как вражеского иностранца. Лагерь Ле-Мий, юг страны, лето 1940-го, немецкие войска стремительно наступают. Понимая, что попадание в руки гестапо равносильно смертному приговору, Фейхтвангер бежит — переодевшись, если верить его собственным мемуарам, в женское платье, чтобы не привлекать внимания патрулей. Через Пиренеи, Испанию, Португалию — с помощью американского дипломата Вэриана Фрая, который спасал таким образом десятки деятелей культуры. Добрался до Лос-Анджелеса. Купил виллу в Пасифик Палисейдс, назвал её «Villa Aurora». Собрал одну из крупнейших частных библиотек изгнания — тридцать тысяч томов, между прочим.

А потом — ирония судьбы, да ещё какая — американское правительство четверть века отказывало ему в гражданстве. ФБР подозревало писателя в симпатиях к коммунистам; досье на него распухло до сотен страниц. Человек, чьи книги жгли одни тоталитаристы, умер в 1958-м, так и не получив паспорта страны, приютившей его от других тоталитаристов. Абсурд? Ещё какой. Но абсурд исторически весьма типичный.

Что в сухом остатке? Фейхтвангер придумал — ну, не придумал, довёл до совершенства — особый жанр: исторический роман как инструмент разговора о современности. Пишешь про Йозефа Флавия или средневековую Испанию — а на самом деле про Гитлера, беженцев, погромы, страх соседа перед соседом. Приём не новый, но именно Фейхтвангер сделал его массовым, читаемым, переводимым на десятки языков. Без этого романа-маски сложно представить и позднего Маркеса с его диктаторами, и вообще добрую половину политической прозы XX века.

Стоило ли оно того? Спросите проще: стоило ли писать правду, зная, что за неё сожгут книги, отнимут паспорт и в итоге позаимствуют название для пропагандистской мерзости? Фейхтвангер, судя по всему, считал, что да. Писал до последнего дня. И, честно говоря, сложно найти более убедительный ответ тем, кто до сих пор уверен, будто литература ничего не решает.