Лента контента

142 года назад в Мюнхене родился человек, чью книгу украли собственные враги. Украли в буквальном смысле — вырвали название, выпотрошили сюжет, оставили только фамилию главного героя. И сняли один из самых мерзких пропагандистских фильмов XX века. Автора звали Лион Фейхтвангер. Книгу — «Еврей Зюсс».

Совпадение? Нет.

Всё началось куда безобиднее. Сын мюнхенского фабриканта маргарина, из ортодоксальной еврейской семьи, Фейхтвангер должен был по всем законам жанра стать либо раввином, либо коммерсантом. Стал филологом. Изучал древние языки, переводил Аристофана, писал рецензии на театральные постановки — в общем, вёл жизнь скучного интеллектуала, каких в довоенном Мюнхене было пруд пруди. Пока не встретил нищего, никому не известного драматурга по имени Бертольт Брехт.

Тут стоит остановиться. Потому что именно Фейхтвангер, а не какой-нибудь маститый критик, разглядел в косноязычном баварском парне будущего классика. Помог, поддержал, соавторствовал — вместе они переписали шекспировского «Эдуарда II». Брехт потом станет символом целой эпохи театра. А про то, кто дал ему первый шанс, вспоминают реже. Несправедливо, но так уж вышло.

В 1925 году выходит «Еврей Зюсс» — роман об Йозефе Зюссе Оппенгеймере, реальном придворном еврее XVIII века, вознёсшемся к власти и растерзанном толпой, как только стал не нужен. Книга умная, жестокая, неоднозначная; Фейхтвангер вовсе не рисовал героя ангелом — там хватало и алчности, и интриг. Именно эта многослойность и подвела автора. Через пятнадцать лет Йозеф Геббельс закажет фильм с точно таким же названием — «Jud Süß» — и превратит сложный психологический портрет в звериную карикатуру, оправдывающую погромы. Один из самых просматриваемых фильмов гитлеровской Германии. Одна из самых грязных страниц в истории кинематографа. И имя на афише — украдено у человека, которого сами же нацисты к тому моменту лишили гражданства.

Каково это — увидеть, как твоё детище носит форму убийцы?

Дальше — хуже, вернее, страшнее. В 1933 году, буквально через несколько месяцев после прихода Гитлера к власти, Фейхтвангер публикует «Семью Опперман». Роман о берлинской еврейской семье, которая наблюдает, как страна вокруг стремительно превращается в кошмар — соседи доносят на соседей, витрины бьют, книги горят. Писалось это на бешеной скорости, почти без правок; Фейхтвангер словно чувствовал, что времени на отделку стиля попросту нет. И знаете что? Он оказался прав почти во всём — вплоть до деталей, которые тогда, в 33-м, ещё казались параноидальным преувеличением. Хрустальная ночь наступит только через пять лет. Депортации — позже. А он уже всё написал.

Сжечь.

Именно это нацисты и сделали с его книгами в мае того же года — прилюдно, на площадях, под барабанный бой и радостные вопли студентов. Фейхтвангер в это время был за границей, читал лекции; вернуться домой означало отправиться в лагерь. Так началась эмиграция, растянувшаяся на четверть века и три континента.

Во Франции его — немца по паспорту (гражданства-то уже лишили, но формальности нацистской бюрократии никого не смущали) — интернировали как вражеского иностранца. Лагерь Ле-Мий, юг страны, лето 1940-го, немецкие войска стремительно наступают. Понимая, что попадание в руки гестапо равносильно смертному приговору, Фейхтвангер бежит — переодевшись, если верить его собственным мемуарам, в женское платье, чтобы не привлекать внимания патрулей. Через Пиренеи, Испанию, Португалию — с помощью американского дипломата Вэриана Фрая, который спасал таким образом десятки деятелей культуры. Добрался до Лос-Анджелеса. Купил виллу в Пасифик Палисейдс, назвал её «Villa Aurora». Собрал одну из крупнейших частных библиотек изгнания — тридцать тысяч томов, между прочим.

А потом — ирония судьбы, да ещё какая — американское правительство четверть века отказывало ему в гражданстве. ФБР подозревало писателя в симпатиях к коммунистам; досье на него распухло до сотен страниц. Человек, чьи книги жгли одни тоталитаристы, умер в 1958-м, так и не получив паспорта страны, приютившей его от других тоталитаристов. Абсурд? Ещё какой. Но абсурд исторически весьма типичный.

Что в сухом остатке? Фейхтвангер придумал — ну, не придумал, довёл до совершенства — особый жанр: исторический роман как инструмент разговора о современности. Пишешь про Йозефа Флавия или средневековую Испанию — а на самом деле про Гитлера, беженцев, погромы, страх соседа перед соседом. Приём не новый, но именно Фейхтвангер сделал его массовым, читаемым, переводимым на десятки языков. Без этого романа-маски сложно представить и позднего Маркеса с его диктаторами, и вообще добрую половину политической прозы XX века.

Стоило ли оно того? Спросите проще: стоило ли писать правду, зная, что за неё сожгут книги, отнимут паспорт и в итоге позаимствуют название для пропагандистской мерзости? Фейхтвангер, судя по всему, считал, что да. Писал до последнего дня. И, честно говоря, сложно найти более убедительный ответ тем, кто до сих пор уверен, будто литература ничего не решает.

17 февраля 1856 года в Париже умер человек, который за сто лет до Холокоста написал пророческую фразу: «Там, где сжигают книги, в конце концов сжигают и людей». Его звали Генрих Гейне, и он был, пожалуй, самым неудобным поэтом Германии — слишком остроумным для романтиков, слишком еврейским для националистов, слишком свободным для всех остальных. 170 лет спустя его строки бьют точнее, чем большинство современных колонок.

Давайте начистоту: если бы Гейне жил сегодня, его бы уже раз десять отменили в соцсетях. Этот человек умудрялся одновременно писать нежнейшую любовную лирику и тут же, в следующей строфе, высмеивать саму идею романтической любви. Его «Книга песен» (1827) — это не просто сборник стихов. Это литературная диверсия. Читатель настраивается на высокое, на лунный свет и разбитое сердце — а Гейне вдруг роняет ироничную строчку, и вся конструкция рассыпается. Он изобрёл поэтический троллинг за полтора века до интернета.

Вот вам пример. Знаменитое стихотворение из «Книги песен»: «Не знаю, что стало со мною, / Душа моя грустью полна...» — это же про Лорелею, красавицу на скале, губящую рыбаков. Романтика? Безусловно. Но Гейне написал это с такой изящной дистанцией, с таким лёгким прищуром, что невозможно понять — он серьёзен или издевается. И именно эта двойственность сделала стихотворение бессмертным. Нацисты, когда жгли его книги в 1933-м, не смогли убрать «Лорелею» из хрестоматий — слишком популярна. Знаете, что они придумали? Подписали: «автор неизвестен». Вдумайтесь: режим, уничтожавший целые народы, не смог уничтожить авторство одного стихотворения.

Но Гейне был не только лирик. Его поэма «Германия. Зимняя сказка» (1844) — это, по сути, первый великий политический стендап в стихах. Представьте: поэт возвращается из парижской эмиграции в Германию и описывает всё, что видит. Прусскую цензуру, тупость чиновников, национализм, который уже тогда попахивал чем-то нехорошим. И делает это с юмором настолько едким, что книгу запретили буквально в день выхода. Гейне писал: «Я по-своему люблю Германию. Но дайте мне границу, и я покажу вам, как выглядит настоящий патриотизм — из Парижа».

Знаете, что поражает больше всего? Актуальность. Откройте «Зимнюю сказку» сегодня — и вы найдёте там всё. Критику слепого патриотизма, насмешку над цензурой, издевательство над политиками, которые прикрываются традициями. Гейне описывал Германию 1840-х, но читаешь и думаешь: а он точно не про наше время? Это свойство настоящей сатиры — она не устаревает, потому что человеческая глупость вечна.

Отдельная история — отношения Гейне с Германией. Он был немецким евреем, и это сочетание преследовало его всю жизнь. Крестился в протестантизм ради карьеры (без крещения евреям была закрыта дорога к государственным должностям), а потом назвал крещение «входным билетом в европейскую цивилизацию» — и добавил, что билет этот оказался фальшивкой. Он любил немецкий язык так, как мало кто умел, но ненавидел немецкое мещанство. Жил в Париже, писал по-немецки, а чувствовал себя как дома — нигде. Первый настоящий европейский космополит в литературе.

Последние восемь лет жизни Гейне провёл в так называемом «матрасном склепе» — парализованный, почти слепой, прикованный к постели. И вот что невероятно: именно в эти годы он написал одни из самых сильных своих стихов. Когда тело отказывает, а разум остаётся острым как бритва — это и есть настоящее испытание для писателя. Гейне его прошёл. Он диктовал стихи, в которых смеялся над собственной немощью, спорил с Богом и продолжал язвить в адрес немецких филистеров. Болезнь сломала его тело, но не тронула его яд.

А теперь к главному — почему нам, сегодняшним, до этого должно быть дело? Потому что Гейне — это прототип писателя, который нужен любой эпохе. Не утешитель, не проповедник, а раздражитель. Человек, который тычет пальцем в больное место и при этом так остроумен, что на него невозможно обидеться. Ну, почти невозможно — прусские цензоры обижались регулярно.

Его влияние на мировую культуру огромно, но часто незаметно. Шуман, Шуберт, Брамс, Чайковский — десятки композиторов писали музыку на его стихи. Ницше называл Гейне величайшим немецким поэтом после Гёте. Маркс был его другом и собутыльником в Париже (представьте эти посиделки — поэт-насмешник и будущий автор «Капитала» за бутылкой вина обсуждают судьбы мира). Фрейд цитировал его в работах о юморе. Без Гейне не было бы Тухольского, Брехта, всей немецкой сатирической традиции XX века.

Но вот что по-настоящему пугает. Та самая фраза про сожжение книг и людей была написана в 1820 году — в пьесе «Альманзор». Гейне вложил её в уста персонажа, говорившего о сожжении Корана в мавританской Испании. Через 113 лет студенты в коричневых рубашках жгли книги на площадях немецких городов. Среди сожжённых были и книги Гейне. Ещё через двенадцать лет — печи Освенцима. Пророчество исполнилось с чудовищной точностью. И каждый раз, когда где-то в мире запрещают книгу, эта фраза возвращается.

170 лет без Гейне. Его книги переведены на все основные языки, его «Лорелею» знает каждый немецкий школьник, а его остроты растащили на цитаты люди, которые понятия не имеют, кому они принадлежат. Он бы оценил эту иронию. Человек, у которого при жизни отобрали и родину, и здоровье, и даже имя на обложке его же стихов, — в итоге победил всех, кто пытался его стереть. Потому что нельзя убить то, что живёт в языке. А Гейне — это и есть сам немецкий язык в его лучшем, самом дерзком и самом свободном проявлении.