Генрих Гейне: поэт, которого сожгли нацисты — но не смогли заткнуть

17 февраля 1856 года в Париже умер человек, который за сто лет до Холокоста написал пророческую фразу: «Там, где сжигают книги, в конце концов сжигают и людей». Его звали Генрих Гейне, и он был, пожалуй, самым неудобным поэтом Германии — слишком остроумным для романтиков, слишком еврейским для националистов, слишком свободным для всех остальных. 170 лет спустя его строки бьют точнее, чем большинство современных колонок.

Давайте начистоту: если бы Гейне жил сегодня, его бы уже раз десять отменили в соцсетях. Этот человек умудрялся одновременно писать нежнейшую любовную лирику и тут же, в следующей строфе, высмеивать саму идею романтической любви. Его «Книга песен» (1827) — это не просто сборник стихов. Это литературная диверсия. Читатель настраивается на высокое, на лунный свет и разбитое сердце — а Гейне вдруг роняет ироничную строчку, и вся конструкция рассыпается. Он изобрёл поэтический троллинг за полтора века до интернета.

Вот вам пример. Знаменитое стихотворение из «Книги песен»: «Не знаю, что стало со мною, / Душа моя грустью полна...» — это же про Лорелею, красавицу на скале, губящую рыбаков. Романтика? Безусловно. Но Гейне написал это с такой изящной дистанцией, с таким лёгким прищуром, что невозможно понять — он серьёзен или издевается. И именно эта двойственность сделала стихотворение бессмертным. Нацисты, когда жгли его книги в 1933-м, не смогли убрать «Лорелею» из хрестоматий — слишком популярна. Знаете, что они придумали? Подписали: «автор неизвестен». Вдумайтесь: режим, уничтожавший целые народы, не смог уничтожить авторство одного стихотворения.

Но Гейне был не только лирик. Его поэма «Германия. Зимняя сказка» (1844) — это, по сути, первый великий политический стендап в стихах. Представьте: поэт возвращается из парижской эмиграции в Германию и описывает всё, что видит. Прусскую цензуру, тупость чиновников, национализм, который уже тогда попахивал чем-то нехорошим. И делает это с юмором настолько едким, что книгу запретили буквально в день выхода. Гейне писал: «Я по-своему люблю Германию. Но дайте мне границу, и я покажу вам, как выглядит настоящий патриотизм — из Парижа».

Знаете, что поражает больше всего? Актуальность. Откройте «Зимнюю сказку» сегодня — и вы найдёте там всё. Критику слепого патриотизма, насмешку над цензурой, издевательство над политиками, которые прикрываются традициями. Гейне описывал Германию 1840-х, но читаешь и думаешь: а он точно не про наше время? Это свойство настоящей сатиры — она не устаревает, потому что человеческая глупость вечна.

Отдельная история — отношения Гейне с Германией. Он был немецким евреем, и это сочетание преследовало его всю жизнь. Крестился в протестантизм ради карьеры (без крещения евреям была закрыта дорога к государственным должностям), а потом назвал крещение «входным билетом в европейскую цивилизацию» — и добавил, что билет этот оказался фальшивкой. Он любил немецкий язык так, как мало кто умел, но ненавидел немецкое мещанство. Жил в Париже, писал по-немецки, а чувствовал себя как дома — нигде. Первый настоящий европейский космополит в литературе.

Последние восемь лет жизни Гейне провёл в так называемом «матрасном склепе» — парализованный, почти слепой, прикованный к постели. И вот что невероятно: именно в эти годы он написал одни из самых сильных своих стихов. Когда тело отказывает, а разум остаётся острым как бритва — это и есть настоящее испытание для писателя. Гейне его прошёл. Он диктовал стихи, в которых смеялся над собственной немощью, спорил с Богом и продолжал язвить в адрес немецких филистеров. Болезнь сломала его тело, но не тронула его яд.

А теперь к главному — почему нам, сегодняшним, до этого должно быть дело? Потому что Гейне — это прототип писателя, который нужен любой эпохе. Не утешитель, не проповедник, а раздражитель. Человек, который тычет пальцем в больное место и при этом так остроумен, что на него невозможно обидеться. Ну, почти невозможно — прусские цензоры обижались регулярно.

Его влияние на мировую культуру огромно, но часто незаметно. Шуман, Шуберт, Брамс, Чайковский — десятки композиторов писали музыку на его стихи. Ницше называл Гейне величайшим немецким поэтом после Гёте. Маркс был его другом и собутыльником в Париже (представьте эти посиделки — поэт-насмешник и будущий автор «Капитала» за бутылкой вина обсуждают судьбы мира). Фрейд цитировал его в работах о юморе. Без Гейне не было бы Тухольского, Брехта, всей немецкой сатирической традиции XX века.

Но вот что по-настоящему пугает. Та самая фраза про сожжение книг и людей была написана в 1820 году — в пьесе «Альманзор». Гейне вложил её в уста персонажа, говорившего о сожжении Корана в мавританской Испании. Через 113 лет студенты в коричневых рубашках жгли книги на площадях немецких городов. Среди сожжённых были и книги Гейне. Ещё через двенадцать лет — печи Освенцима. Пророчество исполнилось с чудовищной точностью. И каждый раз, когда где-то в мире запрещают книгу, эта фраза возвращается.

170 лет без Гейне. Его книги переведены на все основные языки, его «Лорелею» знает каждый немецкий школьник, а его остроты растащили на цитаты люди, которые понятия не имеют, кому они принадлежат. Он бы оценил эту иронию. Человек, у которого при жизни отобрали и родину, и здоровье, и даже имя на обложке его же стихов, — в итоге победил всех, кто пытался его стереть. Потому что нельзя убить то, что живёт в языке. А Гейне — это и есть сам немецкий язык в его лучшем, самом дерзком и самом свободном проявлении.