Лента контента

Вот говорят: заведи в дому робота-пылесоса — и заживешь барином. Чистота, дескать, сама собой, а ты лежи на диване да поплевывай в потолок. Врут, братцы мои. Я через эту круглую железку месяц ходил по собственной квартире на цыпочках. И в конце концов сам же перед гостями и осрамился. Из-за одного носка.

Но по порядку.

Привез мне это чудо внук. Внук у меня — существо доброе, но вредное; он входит в квартиру, как участковый, и, пока ты соображаешь, здороваться или нет, у тебя уже все переставлено, подключено и на тебя навешано. «Держи, дед. Пылесос-робот. Сам ездит, сам убирает. Живи культурно». И ушел. А железка осталась.

Круглая. Плоская. Черная, как сковородка. Мигает синеньким глазком и молчит.

Я на нее сперва даже обиделся. Думаю: и это помощник? Блин каменный. Но включил. И тут она, братцы мои, поехала. Тихонько так, с достоинством, вдоль плинтуса — вжик, вжик — будто маленький начальник обход делает. Я аж привстал. А в приложении, которое внук мне в телефон засунул, написано: «Ваш помощник приступил к работе». И имя ему, вишь, можно дать. Ну я и дал. Валерием назвал. Валерой. В честь свояка — тот тоже был маленький, круглый и всюду совал свой нос.

И вот тут, гражданин, все и покатилось.

Потому как Валера этот оказался не помощник, а барин. Настоящий. Заладил ездить каждое утро в восемь — я и не просил, само в телефоне так стояло, — и будит меня жужжанием, будто трактор под кроватью пашет. Встаешь. Убираешь ноги. Тапки, извиняюсь, хватаешь и на стул, потому как ежели тапок на полу — он его сожрет. То есть не сожрет, а заглотит шнурок и подавится, встанет посреди комнаты и пищит. Жалобно. И в телефоне: «Помогите вашему помощнику».

Помогите. Ему. Я, шестидесяти четырех лет от роду, ползаю под диваном на карачках и вытаскиваю из машины собственный тапок. А она пищит и мигает красным — недовольна, видите ли.

И ведь привык я. Вот что обидно.

Привык носки под комод не ронять. Провода в узел завязывать. Табуретку ножками кверху ставить на ночь, чтоб Валере проезд был свободный. Жена бы моя, покойница, царствие небесное, посмотрела на этот цирк — и в милицию бы сдала, честное слово. А я хожу по своей квартире, как гость. На цыпочках. Уступаю дорогу. Скажешь ему нечаянно «извини», когда под ноги подвернется, — и сам себе не веришь.

Ну да ладно бы дома. Дома-то я один, никто не видит.

А тут подошли мои именины.

Собрались, значит, гости. Свояченица Клавдия Петровна с мужем, сосед Гриша с верхнего этажа, и — главное — дочкина начальница, Инга Львовна. Дама строгая, в очках, пахнет дорого, сумочка на золотой змейке. Дочь моя перед ней стелется и меня попросила: «Пап, ты уж не подведи. Культурно посиди».

Культурно. Ну я и решил блеснуть.

Сели за стол, чай, пирог с капустой. И я так, между делом, роняю: «А у меня, между прочим, прислуга имеется. Электрическая. Сама убирает». И — щелк в телефоне. «Валера, — говорю, — работать».

И он выехал.

Выехал, братцы мои, из-под тахты, важный, синим глазком мигает — публика ахнула. Инга Львовна даже очки поправила: «Надо же. Прогресс». А я сижу гоголем, грудь колесом, будто это я его родил и воспитал.

И тут Валера остановился. Посреди комнаты. Пискнул. И — выпихнул из-под себя на середину ковра, прямо к лаковым туфлям Инги Львовны, некий предмет.

Тишина.

Предмет был мой носок. Один. Серый в ромбик. С дыркой на пятке размером с юбилейную монету — я его месяц назад под тахту закатил да и позабыл. И Валера, механическая душа, все это время его там, значит, копил. Хранил. А тут вынес. Как медаль. Как рапорт: вот, хозяин, гляди, чего у тебя под мебелью водится.

Гриша первый прыснул. За ним Клавдия. А после и Инга Львовна не выдержала — сняла очки и хохочет, культурная дама, до слез.

Одна дочь сидела красная, как флаг.

Выключил я Валеру. Из розетки выдернул. Унес на балкон, будто нашкодившего кота. Ночь не спал — думал, все, конец моей барской жизни, завтра снесу его назад в магазин.

А наутро в восемь — жужжит.

Жужжит, окаянный, ездит вдоль плинтуса как ни в чем не бывало. Это, оказывается, дочь его из своего телефона, через полгорода, обратно включила. Пожалела. «Пусть, пап, работает, чего добру пропадать».

Вот и живем. Он убирает, я ноги поджимаю. И тапки на стул. А носки я теперь, братцы мои, только парой ношу и в комод складываю аккуратно, стопочкой. Культурно.

Машина, называется, приучила.

Вот говорят: умный замок — это, гражданин, спокойствие и полное тебе достоинство. Приложил палец — вошел. Ушел — оно само защелкнулось, стережет твое добро, как верный пес, и жалованья не просит. Врут, братцы мои. Я через этот замок целый вечер под собственной дверью простоял, соседям кланялся и в родную квартиру попал, можно сказать, из милости. За две тысячи пятьсот рублей.

А началось все с дочки.

Ленка у меня хорошая, только уж больно передовая. Приезжает раз в месяц, оглядывает мою жизнь так, будто она инспектор, а я — подведомственное учреждение с недостачей. «Папа, у тебя замок из прошлого века». Ну да, из прошлого. Я в него ключом сорок лет тыкал, и он ни разу меня не подвел — а это, я вам доложу, больше, чем можно сказать про иных людей.

Привезла коробку. Одиннадцать тысяч девятьсот. Мастер прикрутил, пошуршал отверткой, что-то пошептал в телефон — и вот на моей двери висит черный кирпичик с зеленым глазком. Умный.

«Открывается пальцем, папа. Или через приложение. Или кодом. Три способа! Красота».

Красота. Три способа. Запомните это, братцы.

Первую неделю я, признаться, ходил гоголем. Приложу палец — щелк, зеленый огонек мигнет, будто подмигивает: заходи, хозяин. Я даже соседа, Никанорыча, зазвал полюбоваться. Никанорыч поглядел, пожевал губами и сказал одно слово: «Батарейки». Я не понял. А зря.

И вот в среду.

Возвращаюсь я из магазина. В руках пакет — картошка, хлеб, кефир, банка горошка к празднику, — а праздника, между прочим, никакого, просто горошек я уважаю. Прикладываю палец.

Молчание.

Прикладываю еще раз. Тру палец о штанину — может, замерз, может, вспотел, кто его, ученого, поймет. Прикладываю третий. Глазок не зеленый и не красный. Глазок никакой. Помер глазок.

Батарейки, значит. Никанорыч, оракул с четвертого этажа.

Ладно, думаю, есть же второй способ. Приложение. Достаю телефон, тычу в кругляш с домиком. Приложение подумало и написало культурно: «Устройство не в сети». Оно, вишь, тоже с батарейками дружит, а без них меня знать не желает. Я ему хозяин двадцать лет как гражданин, а оно мне: не в сети.

Остался третий способ. Код.

Код я, дорогие мои, не помнил. Ленка мне его называла — четыре цифры, — а я, дурак, понадеялся на палец. На что мне код, ежели у меня десять пальцев при себе, все родные? Так я тогда рассуждал. Философ.

Стою. Пакет к ноге приставил. Кефир, чувствую, теплеет.

Звоню Ленке. Ленка не берет — совещание. Пишу: «дочь я не могу войти в квартиру». Пишет через полчаса: «пап, код 2015, год моей свадьбы, ты сам предложил». Ах, свадьбы. Я на той свадьбе, между прочим, плясал так, что галстук потерял. А код — не запомнил. Такова, братцы, отцовская память: пляску держит, а цифру роняет.

Жму 2-0-1-5. И тут выясняется, что жать-то не на что. Клавиш на замке нету! Гладкий он, как коленка. Цифры, оказывается, проступают, когда к нему живой рукой прикоснешься — а он мертвый. Батарейки. Мертвый замок кода не спрашивает. Ему все равно.

Вот тут я, признаться, слегка загрустил.

Вышел Никанорыч. С мусорным пакетом. Поглядел на меня, на кефир, на черный кирпич и говорит: «Что, Пал Палыч, умный дом?» И столько было в этом «умный» тепла, столько ласки, сколько нынче за деньги не купишь.

Позвал он меня к себе. Сижу у Никанорыча, пью чай, гляжу в стену, за которой моя картошка, мой диван, моя пенсия под клеенкой. Так близко. И так, извиняюсь, недосягаемо.

Слесаря вызвали через приложение — тьфу, опять приложение, но чужое, Никанорыча. Приехал парень, молодой, спокойный, весь в наушниках. Оглядел мою дверь. Присел. Что-то поддел ногтем — а под зеленым глазком, оказывается, была наклеечка. Такая скромная, фирменная, «умный дом» на ней написано. Отодрал он наклеечку.

А под ней — скважина.

Обыкновенная. Замочная. Для ключа.

«Механический дублер, — говорит. — На всякий случай ставят. Ключ у вас есть?»

Ключ. Есть ли у меня ключ. Ленка мне его сунула в первый же день — маленький, плоский, — а я, чтоб не потерять, повесил на гвоздик. В прихожей. За дверью. С той стороны.

Парень вздохнул, достал свою железку, поковырялся полминуты — щелк. Дверь открылась. Сама. Без пальца, без приложения, без года Ленкиной свадьбы.

Две тысячи пятьсот. За полминуты. Кефир к тому часу можно было уже хоронить.

Вошел я в квартиру. Снял ботинки. Сел. И первое, что сделал, — пошел на кухню, вынул из ящика старый мой замок, тот, из прошлого века, который Ленка велела выбросить, а я пожалел, схоронил. Держу его в руках. Тяжелый, честный, с бородатым ключом.

Назавтра я его повесил. Сверху. Над умным.

Теперь у меня на двери два замка. Один умный — стережет от воров. Другой глупый — стережет от умного. И спится мне, братцы, спокойно.

А Ленке я сказал, что все прекрасно. Пальцем открываю. Красота.

Зачем расстраивать ребенка.