Валерий, или Как я перед машиной ноги поджимал

Вот говорят: заведи в дому робота-пылесоса — и заживешь барином. Чистота, дескать, сама собой, а ты лежи на диване да поплевывай в потолок. Врут, братцы мои. Я через эту круглую железку месяц ходил по собственной квартире на цыпочках. И в конце концов сам же перед гостями и осрамился. Из-за одного носка.

Но по порядку.

Привез мне это чудо внук. Внук у меня — существо доброе, но вредное; он входит в квартиру, как участковый, и, пока ты соображаешь, здороваться или нет, у тебя уже все переставлено, подключено и на тебя навешано. «Держи, дед. Пылесос-робот. Сам ездит, сам убирает. Живи культурно». И ушел. А железка осталась.

Круглая. Плоская. Черная, как сковородка. Мигает синеньким глазком и молчит.

Я на нее сперва даже обиделся. Думаю: и это помощник? Блин каменный. Но включил. И тут она, братцы мои, поехала. Тихонько так, с достоинством, вдоль плинтуса — вжик, вжик — будто маленький начальник обход делает. Я аж привстал. А в приложении, которое внук мне в телефон засунул, написано: «Ваш помощник приступил к работе». И имя ему, вишь, можно дать. Ну я и дал. Валерием назвал. Валерой. В честь свояка — тот тоже был маленький, круглый и всюду совал свой нос.

И вот тут, гражданин, все и покатилось.

Потому как Валера этот оказался не помощник, а барин. Настоящий. Заладил ездить каждое утро в восемь — я и не просил, само в телефоне так стояло, — и будит меня жужжанием, будто трактор под кроватью пашет. Встаешь. Убираешь ноги. Тапки, извиняюсь, хватаешь и на стул, потому как ежели тапок на полу — он его сожрет. То есть не сожрет, а заглотит шнурок и подавится, встанет посреди комнаты и пищит. Жалобно. И в телефоне: «Помогите вашему помощнику».

Помогите. Ему. Я, шестидесяти четырех лет от роду, ползаю под диваном на карачках и вытаскиваю из машины собственный тапок. А она пищит и мигает красным — недовольна, видите ли.

И ведь привык я. Вот что обидно.

Привык носки под комод не ронять. Провода в узел завязывать. Табуретку ножками кверху ставить на ночь, чтоб Валере проезд был свободный. Жена бы моя, покойница, царствие небесное, посмотрела на этот цирк — и в милицию бы сдала, честное слово. А я хожу по своей квартире, как гость. На цыпочках. Уступаю дорогу. Скажешь ему нечаянно «извини», когда под ноги подвернется, — и сам себе не веришь.

Ну да ладно бы дома. Дома-то я один, никто не видит.

А тут подошли мои именины.

Собрались, значит, гости. Свояченица Клавдия Петровна с мужем, сосед Гриша с верхнего этажа, и — главное — дочкина начальница, Инга Львовна. Дама строгая, в очках, пахнет дорого, сумочка на золотой змейке. Дочь моя перед ней стелется и меня попросила: «Пап, ты уж не подведи. Культурно посиди».

Культурно. Ну я и решил блеснуть.

Сели за стол, чай, пирог с капустой. И я так, между делом, роняю: «А у меня, между прочим, прислуга имеется. Электрическая. Сама убирает». И — щелк в телефоне. «Валера, — говорю, — работать».

И он выехал.

Выехал, братцы мои, из-под тахты, важный, синим глазком мигает — публика ахнула. Инга Львовна даже очки поправила: «Надо же. Прогресс». А я сижу гоголем, грудь колесом, будто это я его родил и воспитал.

И тут Валера остановился. Посреди комнаты. Пискнул. И — выпихнул из-под себя на середину ковра, прямо к лаковым туфлям Инги Львовны, некий предмет.

Тишина.

Предмет был мой носок. Один. Серый в ромбик. С дыркой на пятке размером с юбилейную монету — я его месяц назад под тахту закатил да и позабыл. И Валера, механическая душа, все это время его там, значит, копил. Хранил. А тут вынес. Как медаль. Как рапорт: вот, хозяин, гляди, чего у тебя под мебелью водится.

Гриша первый прыснул. За ним Клавдия. А после и Инга Львовна не выдержала — сняла очки и хохочет, культурная дама, до слез.

Одна дочь сидела красная, как флаг.

Выключил я Валеру. Из розетки выдернул. Унес на балкон, будто нашкодившего кота. Ночь не спал — думал, все, конец моей барской жизни, завтра снесу его назад в магазин.

А наутро в восемь — жужжит.

Жужжит, окаянный, ездит вдоль плинтуса как ни в чем не бывало. Это, оказывается, дочь его из своего телефона, через полгорода, обратно включила. Пожалела. «Пусть, пап, работает, чего добру пропадать».

Вот и живем. Он убирает, я ноги поджимаю. И тапки на стул. А носки я теперь, братцы мои, только парой ношу и в комод складываю аккуратно, стопочкой. Культурно.

Машина, называется, приучила.