Лента контента

Есть вопросы, которые не задают на уроках литературы. «Кто убил Раскольникова» — спрашивают. «Что символизирует зелёный огонёк у Гэтсби» — терзают до тошноты. А вот «кто за всю историю написал больше слов, чем нормальный человек способен прочитать за всю жизнь, и зачем он это делал» — нет, этот вопрос почему-то неприличен. Будто спросить у оперного певца его вес.

Ну так вот. Спрошу.

«Многословность» — понятие скользкое, и начать надо с этого. Можно быть многословным в одном-единственном предложении. Марсель Пруст однажды написал предложение длиной в 958 слов. Не абзац — предложение. Одно. Это примерно столько же, сколько в средней газетной статье. Редактор приличной редакции за такое немедленно уволил бы, разумно кивнув вслед. Нобелевский комитет, впрочем, тоже не спешил с наградой — Пруст премию так и не получил, хотя «В поисках утраченного времени» считается крупнейшим романом XX века: полтора миллиона слов, семь томов, и каждые десять страниц герой вспоминает вкус печенья «Мадлен» с такими физиологическими подробностями, что хочется либо срочно попробовать это проклятое печенье, либо сжечь книгу. Можно совместить.

Пруст — чемпион по плотности. Виктор Гюго — чемпион по бесстыдным диверсиям. В «Отверженных» есть знаменитое отступление о битве при Ватерлоо: шестьдесят страниц подряд, пока Жан Вальжан ждёт где-то за кадром и медленно стареет. Следующий подвиг Гюго — восемнадцать страниц о парижской канализации. Не метафорической — самой буквальной. Трубы, стоки, история дренажных систем с VIII века. Читатели 1862 года, судя по всему, интересовались трубопроводами куда сильнее нашего — или просто платили за книгу поштучно и требовали своего.

Но дело не только в количестве. Французский писатель Матиас Энар в 2008 году написал роман «Зона» — буквально одно предложение на пятьсот семнадцать страниц. Ни единой точки. Только запятые да заглавные буквы в диалогах — остальное читатель волен додумывать самостоятельно. Зрение начинает двоиться примерно на тридцатой странице. Потом, говорят, привыкаешь — да нет, не привыкаешь; просто перестаёшь замечать, как перестаёшь замечать шум метро после многолетней ежедневной давки. За это Энар получил несколько крупных литературных премий и репутацию человека, от чьих рукописей редакторы плакали.

Джеймс Джойс избрал третий путь: не удлинять и не сливать предложения, а уничтожить саму концепцию структуры. Последняя глава «Улисса» — монолог Молли Блум — занимает сорок страниц и содержит ровно восемь знаков препинания суммарно. Восемь. Мысли перетекают одна в другую без швов; прошлое и настоящее перемешаны в единый бульон; Молли думает о мужчинах, о детстве, о мясе, снова о мужчинах, о кровати, которая скрипит при каждом движении, — и ни разу не делает паузу, потому что живой мозг, по версии Джойса, паузы не делает. Читатель паузу всё же делает — обычно на пятой странице, чтобы поставить чайник и пересмотреть жизненные планы.

А теперь к самому многословному в чистом числовом смысле — и здесь скрыта настоящая сенсация, которую академические круги предпочитают обходить стороной. Роберт Джордан, американский фэнтези-автор, умерший в 2007 году, успел написать около трёх с половиной миллионов слов только в цикле «Колесо времени» — двенадцать томов. Три последних дописывал по его черновикам Брэндон Сандерсон, добавив ещё около миллиона. Итого более четырёх миллионов слов на один цикл. «Война и мир» — около шестисот тысяч. «Улисс» — двести шестьдесят тысяч. «Отверженные» — пятьсот тридцать тысяч. Это семь «Войн и миров» в стопку, плюс «Анна Каренина» сверху — просто потому, что место оставалось.

Более четырёх миллионов слов.

Где-то здесь что-то в читателе начинает нехорошо ёкать — не страх, скорее ступор от понимания: некоторые люди жили, завтракали, смотрели в окно на дождь — и при этом непрерывно гнали текст. Словно у них внутри был кран без вентиля. Или с вентилем, но потерянным ещё в пятом томе.

Дэвид Фостер Уоллес — финальный экспонат этой коллекции. «Бесконечная шутка», 1996 год: тысяча восемьдесят страниц и триста восемьдесят восемь сносок. Некоторые сноски длиннее отдельных глав. Одна занимает семьдесят две страницы и содержит собственные подсноски — матрёшка из отступлений, которая так и не заканчивается. Это не роман — это математическая структура, надевшая сюжет, как пальто с чужого плеча. Уоллес хотел показать, как работает сознание, задавленное информационным шумом. В 2008 году он покончил с собой. Сорок шесть лет. Между этим фактом и архитектурой его книг есть связь, о которой на университетских лекциях принято молчать — но думают о ней все.

Итак, кто же самый многословный за все времена? По длине одного предложения — Пруст или Энар. По количеству бессмысленных отступлений от сюжета — Гюго, без конкуренции. По плотности структурного безумия — Джойс. По общему объёму одного цикла — Джордан плюс Сандерсон. По количеству сносок на душу читателя — Уоллес, с отрывом.

Но все они писали много не оттого, что не умели остановиться. Гюго уходил в канализацию, потому что ему было искренне интересно. Пруст растягивал воспоминание на семьсот страниц, потому что верил: именно там, в этом изгибе памяти, прячется то, ради чего вообще имеет смысл читать. Может, они были правы. А может, краткость — не сестра таланта, а просто удобная отговорка для тех, кому нечего сказать. Кто из нас написал хотя бы один миллион слов — пусть первым швыряет камень.

Уникальное открытие в области криптографии и литературоведения. Американский лингвист и криптограф Майкл Парсонс из Принстона опубликовал статью, утверждающую: Джеймс Джойс предумышленно закодировал информацию о собственной семье в текст «Улисса».

Парсонс потратил шесть лет на анализ. Он выявил 51 фразу в романе, которые содержат скрытый код. Каждая фраза — это анаграмма, акростих или фонетический шифр, который раскрывает либо имена членов семьи Джойса, либо события его личной жизни, которые он никогда не упоминал прямо.

Например, фраза из третьей главы: «Стефан Дедал услышал голос своего отца в песне ночного лавочника» — содержит закодированные инициалы и даты рождений четырёх членов семьи писателя.

Почему Джойс кодировал информацию? Парсонс предполагает несколько причин: во-первых, это была форма интеллектуальной игры (Джойс обожал языковые головоломки). Во-вторых, некоторая информация была столь личной, что прямое упоминание казалось ему невозможным — кодирование позволяло ему выразить скрытые чувства. В-третьих, это была своеобразная защита: если бы кто-то расшифровал коды, Джойс всегда мог бы утверждать, что это совпадение.

Оксфордский джойсист Патрик Паррок согласен, но с оговоркой: «Это не меняет великость романа, но объясняет его плотность. Джойс писал на двух уровнях одновременно — и на публичном, и на приватном. Это требовало гения».

Парсонс продолжает работу. Он утверждает, что в позднем творчестве Джойса кодирование только усилось — особенно в «Поминках по Финнегану».

Представьте себе ирландца, который был настолько упёртым, что двадцать лет писал книгу, которую никто не мог опубликовать, половина читателей не могла понять, а вторая половина объявила шедевром. Сегодня, 2 февраля, исполняется 144 года со дня рождения Джеймса Джойса — человека, который взял традиционную литературу, разобрал её на запчасти и собрал заново так, что она стала похожа на сломанные часы, показывающие точное время.

Джойс — это тот случай, когда биография автора не менее безумна, чем его книги. Полуслепой изгнанник, живший в вечных долгах, с патологической привязанностью к Дублину, который он покинул в 22 года и куда больше никогда не вернулся. Он писал о родном городе с точностью картографа, сидя в Триесте, Цюрихе и Париже. Говорят, он мог часами допрашивать приезжих ирландцев о том, изменился ли цвет дверей на Экклс-стрит. Нормальный человек? Определённо нет. Гений? К сожалению для всех, кто пытался понять «Улисса» — безусловно.

Начнём с начала. Джойс родился в 1882 году в Дублине, в семье, которая стремительно катилась от среднего класса к откровенной нищете. Отец пил, детей было много, денег мало. Классическая ирландская история, скажете вы, и будете правы. Но вот что интересно: молодой Джеймс получил блестящее иезуитское образование и мог бы стать приличным членом общества. Вместо этого он решил, что католическая церковь — это не для него, Ирландия — провинциальное болото, а он сам — непризнанный гений, которому тесно в рамках приличий. В двадцать два года он сбежал на континент с Норой Барнакл — необразованной горничной из Голуэя, которая, по её собственному признанию, не прочитала ни одной его книги до конца.

Первый серьёзный удар по литературному истеблишменту Джойс нанёс сборником рассказов «Дублинцы» (1914). Казалось бы, что революционного в пятнадцати рассказах о жителях Дублина? А вот что: Джойс показал обычных людей без прикрас, без нравоучений, без викторианского морализаторства. Его герои — пьяницы, неудачники, мечтатели, застрявшие в своих маленьких трагедиях. Знаменитый финал «Мёртвых», где снег падает на всю Ирландию, на живых и мёртвых — это такая концентрация тоски и красоты, что хочется немедленно выпить виски и уставиться в окно.

Затем последовал «Портрет художника в юности» (1916) — автобиографический роман о взрослении, религиозных кризисах и художественном становлении. Здесь Джойс уже экспериментирует: язык меняется вместе с героем, от детского лепета к сложным философским конструкциям. Стивен Дедал — альтер эго автора — провозглашает, что уходит из церкви, семьи и отечества, чтобы «выковать в кузнице своей души несотворённую совесть своей расы». Скромненько так, правда?

Но настоящая бомба взорвалась в 1922 году. «Улисс» — роман о единственном дне 16 июня 1904 года в Дублине. Семьсот с лишним страниц о том, как Леопольд Блум ходит по городу, ест, пьёт, справляет нужду, думает о жене, которая ему изменяет, и случайно встречает молодого Стивена Дедала. Звучит скучно? А теперь представьте, что каждая глава написана в разной технике — то это поток сознания, то пародия на рыцарские романы, то вопросы и ответы в стиле катехизиса, то сорокастраничный монолог Молли Блум без единого знака препинания. Джойс впихнул в эту книгу всё: гомеровские параллели, символизм, непристойности, энциклопедические знания о Дублине и человеческом теле, латынь, итальянский, ирландский гэльский, музыкальные отсылки и бог знает что ещё.

Книгу немедленно запретили в Англии и США за непристойность. Контрабандисты провозили её через границу, как виски во времена сухого закона. Литературные критики разделились на два лагеря: одни кричали о гениальности, другие — о графомании. Вирджиния Вулф назвала роман «работой неотёсанного самоучки», что довольно иронично, учитывая её собственные эксперименты с потоком сознания. А Карл Юнг, прочитав «Улисса», признался, что книга его «раздражала, утомляла, поражала и восхищала» — что, пожалуй, самый честный отзыв.

Последние семнадцать лет жизни Джойс потратил на «Поминки по Финнегану» — произведение, которое делает «Улисса» лёгким чтением для пляжа. Это книга, написанная на языке, который Джойс выдумал сам, смешав английский с десятками других языков. Сюжет? Сны дублинского трактирщика, который то ли умер, то ли нет. Понять её целиком невозможно, но отдельные куски завораживают своей музыкальностью. Джойс говорил, что эта книга займёт критиков на триста лет. Учитывая, что прошло меньше ста, а учёные всё ещё спорят о значении первого предложения, — похоже, он был прав.

Влияние Джойса на мировую литературу сложно переоценить. Без него не было бы Фолкнера, Вулф (хотя она его терпеть не могла), Беккета (который работал его секретарём), постмодернистов и вообще всей экспериментальной прозы двадцатого века. Он доказал, что роман может быть чем угодно — энциклопедией, симфонией, лабиринтом, издевательством над читателем. После «Улисса» фраза «а можно ли так писать?» потеряла всякий смысл. Можно. Джойс уже это сделал.

Он умер в Цюрихе в 1941 году, так и не вернувшись в Ирландию. На его могиле нет креста — только скульптура задумчивого человека с тростью. Каждый год 16 июня фанаты по всему миру отмечают Блумсдэй: надевают эдвардианские костюмы, едят почки на завтрак, ходят по маршруту Блума и читают вслух самые непристойные куски. Человек, который сбежал от своей страны, стал её главным литературным экспортом.

Так что если вы до сих пор не читали Джойса — может, пора попробовать? Начните с «Дублинцев», это почти нормальная проза. А потом, когда привыкнете к его ирландской меланхолии, беритесь за «Улисса». Да, это сложно. Да, вы половину не поймёте. Но когда вы дочитаете до финального «да я сказала да я хочу Да» — вы поймёте, почему этот полуслепой упрямец изменил литературу навсегда. И почему спустя 144 года мы всё ещё о нём говорим.

На церемонии премии «Меридиан перевода» главный приз неожиданно ушел не одному имени, а команде из пяти переводчиков, выпустивших новую русскую версию «Улисса» Джеймса Джойса. Проект начинался как рискованный эксперимент: за 90 дней участники собрали черновой корпус текста, разделив роман на тематические блоки, а затем еще четыре месяца сводили голоса, ритм и систему отсылок в единый стиль.

Жюри отдельно отметило, что издание удалось сделать одновременно академичным и удобным для широкого читателя: комментарии вынесены в навигационные карточки в конце глав, а особенно сложные языковые игры даны в двух вариантах — основном и альтернативном. По данным издательства «Северный курс», почти половина тиража в 15 тысяч экземпляров была предзаказана еще до объявления победителя.

Для отрасли это важный сигнал: сверхсложные тексты все чаще переводят как оркестровую работу, где решает не скорость одного мастера, а точность коллектива. Организаторы уже подтвердили, что в следующем сезоне введут отдельную номинацию для командных переводов.

Сто сорок четыре года назад в Дублине родился человек, который потратит жизнь на то, чтобы этот самый Дублин возненавидеть, покинуть и... написать о нём величайший роман XX века. Джеймс Августин Алоизиус Джойс — писатель, которого цитируют все, читали немногие, а дочитали до конца единицы. И это не оскорбление, а констатация факта: сам Джойс как-то заявил, что вложил в «Улисс» столько загадок, что литературоведам хватит на триста лет работы. Прошло сто — и они до сих пор не справились.

Давайте честно: Джойс был тем ещё типом. Родился 2 февраля 1882 года в многодетной семье, где отец пил, а деньги утекали быстрее, чем вода из дырявого ведра. Из всех детей (а их было десять, выжило семеро) именно Джеймс оказался самым упрямым и талантливым. Иезуитское образование научило его двум вещам: блестяще писать и яростно ненавидеть католическую церковь. Впрочем, и Ирландию он тоже не жаловал — в двадцать два года сбежал с возлюбленной Норой Барнакл в Европу и возвращался на родину только дважды, по острой необходимости.

Нора Барнакл заслуживает отдельного абзаца. Горничная из Голуэя, которая при первой встрече не знала, кто такой Ибсен, стала главной женщиной в жизни Джойса. Их первое свидание состоялось 16 июня 1904 года — и именно эту дату Джойс выбрал для действия «Улисса». Теперь весь мир празднует Блумсдэй, а поклонники романа наряжаются в эдвардианские костюмы и ходят по Дублину маршрутом Леопольда Блума. Романтика? Ещё какая. Особенно если знать, что письма Джойса к Норе были настолько откровенными, что их полностью опубликовали только в 1975 году. И поверьте, там такое, что покраснел бы даже интернет.

Первый сборник рассказов «Дублинцы» Джойс написал к двадцати пяти годам. Казалось бы — пятнадцать коротких историй о жизни ирландской столицы. Что может пойти не так? Всё. Издатели шарахались от книги как от чумы. Один потребовал убрать слово «кровавый», другой — все упоминания реальных дублинских заведений. Джойс отказался. Рукопись кочевала по издательствам девять лет, один тираж даже сожгли. Когда «Дублинцы» наконец вышли в 1914 году, первый тираж раскупался со скоростью черепахи с похмелья — 379 экземпляров за первый год.

Но Джойс уже работал над «Портретом художника в юности» — романом взросления, где автобиографический герой Стивен Дедал проходит путь от религиозного ребёнка до художника-бунтаря. Это была разминка. Проба пера перед главным безумием. Потому что дальше случился «Улисс».

«Улисс» — это семьсот страниц одного дня из жизни Дублина. 16 июня 1904 года. Рекламный агент Леопольд Блум просыпается, готовит жене завтрак, идёт на похороны, обедает, гуляет, размышляет о жизни, заходит в бордель и к полуночи возвращается домой. Всё. Никаких драконов, никаких убийств, никакого экшена. Просто человек проживает обычный день. Звучит скучно? Это как сказать, что «Мона Лиза» — просто портрет женщины без бровей.

Джойс писал «Улисса» семь лет, почти ослепнув в процессе (у него было около двадцати пяти операций на глазах за жизнь). Каждый эпизод романа соответствует песне из «Одиссеи» Гомера, имеет свой цвет, орган тела, стиль повествования и технику письма. Восемнадцатый эпизод — знаменитый монолог Молли Блум — написан без единого знака препинания на сорока страницах. Это поток сознания в чистом виде, и да, там много про секс.

Когда роман начали публиковать частями в американском журнале, разразился скандал. Книгу признали непристойной и запретили в США до 1933 года, в Британии — до 1936-го. Ирония в том, что судьи, выносившие вердикт, скорее всего, не осилили и первых ста страниц. Парижское издание 1922 года стало библиографической редкостью — контрабандисты провозили «Улисса» через границы, как наркотики. Эрнест Хемингуэй хвастался, что лично перевёз несколько экземпляров в США.

После «Улисса» Джойс мог бы остановиться. Но нет. Он потратил ещё семнадцать лет на «Поминки по Финнегану» — книгу, которую не понимает вообще никто. Это написано на языке, которого не существует: смесь английского, ирландского, латыни и ещё шестидесяти языков. Первая строчка — окончание последней. Текст закольцован. Джойс объяснял, что книга должна читаться вслух, как музыка. Критики до сих пор спорят: это гениальность или издевательство над читателем. Скорее всего, и то, и другое.

Влияние Джойса на литературу сложно переоценить. Поток сознания? Благодарите Джойса (и немного Вулф с Прустом). Модернизм? Без «Улисса» он был бы другим. Набоков называл роман величайшим достижением прозы XX века. Борхес признавался, что Джойс изменил его понимание того, что может быть литературой. Даже те, кто ненавидел его стиль — включая Вирджинию Вулф, которая назвала «Улисса» «творением рабочего-самоучки» — признавали его значимость.

Джойс умер в Цюрихе в 1941 году, в пятьдесят восемь лет, после операции на желудке. На похороны не пришёл ни один представитель ирландского правительства. Вдова отказалась от предложения перенести останки в Ирландию — страну, которую её муж так демонстративно покинул. Джойс лежит на цюрихском кладбище Флунтерн, рядом со статуей, изображающей его с сигаретой и книгой.

Сегодня «Улисс» стабильно входит в списки величайших романов всех времён. Его изучают в университетах по всему миру. Каждый год 16 июня тысячи людей отмечают Блумсдэй. И каждый год миллионы студентов начинают читать книгу и бросают где-то на третьей главе. Это нормально. Джойс писал не для удобства. Он писал, чтобы показать: литература может быть чем угодно. Может длиться один день и при этом вместить целую вселенную. Может быть непристойной и возвышенной одновременно. Может сломать все правила — и создать новые.

Полуслепой ирландец, живший на займы и переводы, изменил литературу навсегда. И если вы никогда не дочитывали «Улисса» до конца — это не ваша проблема. Это его победа.

Сенсационное открытие потрясло литературный мир: на дне Дублинского залива, в точке с координатами, зашифрованными в тексте «Улисса», обнаружен уникальный архив Джеймса Джойса.

Группа дайверов-энтузиастов, изучавших маршрут Леопольда Блума по Дублину, обратила внимание на странную последовательность чисел в восьмом эпизоде романа. Расшифровав их как географические координаты, исследователи погрузились на глубину 12 метров и обнаружили 16 стеклянных бутылок, запечатанных сургучом с монограммой JJ.

Внутри находились черновики альтернативных глав «Улисса», написанные между 1918 и 1921 годами. По словам профессора Тринити-колледжа Маргарет О'Брайен, эти тексты представляют собой «радикальный эксперимент даже по меркам Джойса».

«Он использовал технику, которую мы сейчас назвали бы гипертекстом — страницы содержат перекрёстные ссылки, позволяющие читать главы в любом порядке», — объясняет профессор.

Особый интерес представляет так называемая «Глава Молли» — 47-страничный монолог, написанный от лица миссис Блум, но значительно более откровенный, чем финальный эпизод опубликованного романа. Джойс, очевидно, опасался, что этот текст приведёт к полному запрету книги.

В одной из бутылок найдено письмо к брату Станиславу: «Я прячу эти страницы там, где их найдут только те, кто по-настоящему прочитает мою книгу. Море сохранит их лучше любого издателя».

Рукописи переданы в Национальную библиотеку Ирландии. Публикация планируется к 2027 году — столетию со дня смерти писателя.

Представьте себе писателя, который потратил семнадцать лет на книгу о событиях одного-единственного дня. Представьте человека, который был настолько близорук, что перенёс более двадцати операций на глазах, но при этом видел литературу так ясно, как никто до него. Сегодня, 2 февраля, исполняется 144 года со дня рождения Джеймса Джойса — ирландца, который перевернул представление о том, что вообще может быть романом, и заодно свёл с ума несколько поколений литературоведов.

Джойс — это тот парень, после которого писать «нормально» стало как-то неприлично. Он взял английский язык, встряхнул его как коктейль и подал в совершенно новой форме. И если вы думаете, что «Улисс» — это просто толстая книга про мужика, который гуляет по Дублину, то вы драматически недооцениваете масштаб безумия этого человека.

Родился наш герой в 1882 году в Дублине, в семье, которая знала лучшие времена. Отец Джойса был весёлым выпивохой, который умудрился промотать приличное состояние и оставить семью с десятью детьми в относительной бедности. Именно от папаши Джеймс унаследовал две вещи: любовь к хорошим историям и умение влезать в долги. Мать была набожной католичкой, и религия в семье Джойсов присутствовала в таких количествах, что юный Джеймс получил от неё стойкое отвращение к церкви на всю жизнь.

Образование Джойс получил у иезуитов — и надо отдать им должное, учили они качественно. Латынь, греческий, философия, теология — всё это потом всплывёт в его текстах с такой частотой, что читатели будут хвататься за энциклопедии. Но самое главное, что дали иезуиты — это дисциплину мысли и умение строить сложные конструкции. Без этого «Улисс» был бы просто кучей слов.

В двадцать два года Джойс совершил поступок, который определил всю его жизнь: он сбежал из Ирландии с женщиной по имени Нора Барнакл. Нора была горничной из Голуэя, малообразованной, но чертовски практичной. Она не читала книг своего мужа — и, честно говоря, правильно делала, потому что «Улисс» способен разрушить любые отношения. Но именно она стала прототипом Молли Блум и её знаменитого монолога, который заканчивается словом «да», повторённым столько раз, что это уже похоже на мантру.

Первый серьёзный удар Джойс нанёс литературному миру в 1914 году, опубликовав «Дублинцев» — сборник рассказов, который издатели отвергали десять лет. Почему? Потому что Джойс отказывался убирать названия реальных пабов и магазинов, а также некоторые слова, которые викторианская мораль считала неприличными. Слово «кровавый» в то время было почти ругательством. Представляете, какой скандал вызвал бы «Улисс», если бы его начали читать сразу?

«Портрет художника в юности» вышел в 1916 году и показал миру, что Джойс умеет не просто рассказывать истории, а залезать в голову персонажа и показывать, как там всё устроено. Поток сознания — техника, которую он позже доведёт до абсолюта — здесь уже присутствует, но ещё в приручённом виде. Это как демо-версия перед полноценным релизом безумия.

А потом случился «Улисс». Книга, которую писали семнадцать лет, запрещали в Америке и Британии, сжигали, изымали на таможне и называли то порнографией, то бессмысленным набором слов. Формально это история одного дня — 16 июня 1904 года — в жизни рекламного агента Леопольда Блума. Неформально — это энциклопедия всего, что можно сделать с языком, если снять с него все ограничения. Каждая из восемнадцати глав написана в своём стиле: одна как газетные заголовки, другая как пьеса, третья как катехизис в вопросах и ответах. Джойс будто поспорил сам с собой, что сможет писать вообще как угодно — и выиграл.

Кстати, 16 июня теперь официально называется «Блумсдэй» и отмечается по всему миру. В Дублине в этот день люди одеваются в костюмы начала века, ходят по маршруту Блума и читают вслух отрывки из романа. Это, пожалуй, единственный литературный праздник, где принято завтракать почками — потому что именно так начинается день главного героя.

После «Улисса» Джойс решил, что этого недостаточно, и следующие семнадцать лет посвятил «Поминкам по Финнегану» — книге, которую невозможно прочитать. Это не преувеличение: текст написан на языке, который Джойс изобрёл сам, смешав английский с десятками других языков. Там есть слова, которые не существуют ни в одном словаре, потому что он их выдумал. Зачем? Потому что мог. Потому что ему было интересно. Потому что он хотел передать структуру сна, где логика не работает.

Здоровье Джойса всю жизнь было отвратительным. Глаза отказывали настолько регулярно, что временами он диктовал текст, потому что не мог писать. Зубы пришлось удалить все до единого из-за инфекций. Живот мучил язвой. При этом он умудрялся пить как ирландец — то есть много и с удовольствием — и сохранять работоспособность, которой позавидовали бы здоровые люди.

Умер Джойс в 1941 году в Цюрихе, куда бежал от войны. Ему было всего пятьдесят восемь, и он так и не узнал, что станет одним из главных писателей двадцатого века. Не узнал, что «Улисс» войдёт во все списки величайших романов, что его будут изучать в каждом приличном университете мира, что целые институты посвятят себя расшифровке его текстов.

Влияние Джойса на литературу сравнимо с влиянием Эйнштейна на физику. После него писатели получили разрешение экспериментировать. Поток сознания, нелинейное повествование, игра с языком — всё это было и до Джойса, но он показал, как далеко можно зайти. Фолкнер, Вулф, Беккет, Набоков — все они так или иначе отвечали на вызов, который бросил этот полуслепой ирландец.

Если вы никогда не читали Джойса — начните с «Дублинцев». Там есть рассказ «Мёртвые», который заканчивается одним из самых красивых абзацев в английской литературе. Если осилите — переходите к «Портрету». А «Улисс»... ну, «Улисс» подождёт. Он никуда не денется. Он будет лежать на полке, толстый и пугающий, напоминая о том, что литература — это не только развлечение. Иногда это вызов. И Джеймс Джойс бросил его всем нам — сто сорок четыре года назад.

Сто сорок четыре года назад в Дублине родился человек, который напишет книгу, которую никто не дочитает, но все будут хвалить. Джеймс Джойс — это такой литературный терроризм с ирландским акцентом, после которого мировая проза уже никогда не оправилась. И знаете что? Это, чёрт возьми, прекрасно.

Представьте: вы открываете роман, а там предложение на сорок страниц без единой точки. Ваш мозг кричит «помогите», а критики кричат «шедевр». Добро пожаловать в мир Джойса, где правила существуют только для того, чтобы их демонстративно нарушать.

Родился наш герой 2 февраля 1882 года в семье, которую можно было бы назвать неблагополучной, если бы это слово хоть на йоту передавало масштаб катастрофы. Отец — налоговый инспектор с талантом пропивать любые деньги. Мать — святая женщина, родившая пятнадцать детей (десять выжили). Маленький Джеймс рос в атмосфере иезуитского образования, семейных скандалов и запаха ирландского рагу. Идеальная почва для гения.

В двадцать два года Джойс сделал то, что делают все уважающие себя ирландские писатели — свалил из Ирландии. С ним была Нора Барнакл, горничная из Голуэя, которая на первом свидании устроила ему такое, что он потом всю жизнь отмечал этот день как личный праздник. 16 июня 1904 года — запомните эту дату, она станет днём действия «Улисса». Да, Джойс написал семьсот страниц о двадцати четырёх часах в честь первого свидания с девушкой. Романтик, чёрт возьми.

Первый сборник рассказов «Дублинцы» он таскал по издательствам как побирушка с котомкой. Пятнадцать отказов. Один издатель вообще сжёг набранный тираж, испугавшись обвинений в непристойности. Джойс писал такие жёсткие вещи о родном городе, что дублинцы обиделись на несколько поколений вперёд. Это был такой литературный поджог, после которого автору лучше не возвращаться домой.

«Портрет художника в юности» — автобиографический роман о молодом человеке, который слишком умён для своего окружения и постоянно об этом напоминает. Знакомо, да? Джойс буквально изобрёл жанр «я не такой как все» за столетие до социальных сетей. Стивен Дедал, alter ego автора, бунтует против церкви, семьи, Ирландии и вообще всего, что движется. При этом делает это таким изысканным языком, что хочется одновременно дать ему по шее и записать цитату.

А потом случился «Улисс». Восемнадцать эпизодов. Один день в Дублине. Три главных героя. Бесконечное количество аллюзий на «Одиссею» Гомера, которые вы никогда не разгадаете без путеводителя. Джойс писал его семь лет и, кажется, специально делал текст максимально непроходимым. Поток сознания льётся как пиво на День святого Патрика — без остановки и без фильтров.

Книгу запретили в США и Англии за непристойность. Американская почта сжигала изъятые экземпляры. Судебные процессы, контрабанда, подпольные издания — «Улисс» прошёл путь от порнографии до величайшего романа столетия. Сегодня его проходят в университетах, а профессора делают карьеры на расшифровке джойсовских загадок. Индустрия, построенная на том, что никто ничего не понял.

Знаменитый финальный монолог Молли Блум — сорок страниц без знаков препинания. Это как залезть в голову женщины и обнаружить там хаос, эротику и внезапные воспоминания о Гибралтаре. Критики назвали это революцией в литературе. Обычные читатели назвали это пыткой. Оба по-своему правы.

Последний роман «Поминки по Финнегану» Джойс писал семнадцать лет, будучи почти слепым. Результат — текст на смеси пятидесяти языков, включая выдуманные. Это даже не проза, а какой-то музыкальный эксперимент, который можно читать вслух, но нельзя понять. Джойс довёл свой метод до абсолюта и за горизонт. Некоторые исследователи посвящают этой книге всю жизнь и всё равно не уверены, что происходит.

Влияние Джойса на литературу сравнимо с влиянием метеорита на динозавров — после него всё изменилось, и не все выжили. Вирджиния Вулф экспериментировала с потоком сознания. Фолкнер закручивал сюжеты в немыслимые спирали. Беккет работал секретарём у Джойса и унёс с собой бациллу авангарда. Весь постмодернизм вырос из джойсовской идеи, что текст может быть игрой, ребусом, издевательством над читателем.

Джойс умер в 1941 году в Цюрихе, так и не вернувшись в Ирландию, которую любил ненавидеть. На похоронах было двенадцать человек. Сегодня в его честь устраивают фестивали, пишут диссертации и продают футболки с цитатами. Дублин, который он так безжалостно препарировал, теперь зарабатывает на его имени миллионы.

Сто сорок четыре года со дня рождения человека, который доказал: чтобы стать классиком, не нужно быть понятным. Нужно быть настолько непонятным, что люди будут стесняться признаться в своём непонимании. Гениальная схема, Джеймс. Гениальная схема.