Лента контента

Есть вопросы, которые не задают на уроках литературы. «Кто убил Раскольникова» — спрашивают. «Что символизирует зелёный огонёк у Гэтсби» — терзают до тошноты. А вот «кто за всю историю написал больше слов, чем нормальный человек способен прочитать за всю жизнь, и зачем он это делал» — нет, этот вопрос почему-то неприличен. Будто спросить у оперного певца его вес.

Ну так вот. Спрошу.

«Многословность» — понятие скользкое, и начать надо с этого. Можно быть многословным в одном-единственном предложении. Марсель Пруст однажды написал предложение длиной в 958 слов. Не абзац — предложение. Одно. Это примерно столько же, сколько в средней газетной статье. Редактор приличной редакции за такое немедленно уволил бы, разумно кивнув вслед. Нобелевский комитет, впрочем, тоже не спешил с наградой — Пруст премию так и не получил, хотя «В поисках утраченного времени» считается крупнейшим романом XX века: полтора миллиона слов, семь томов, и каждые десять страниц герой вспоминает вкус печенья «Мадлен» с такими физиологическими подробностями, что хочется либо срочно попробовать это проклятое печенье, либо сжечь книгу. Можно совместить.

Пруст — чемпион по плотности. Виктор Гюго — чемпион по бесстыдным диверсиям. В «Отверженных» есть знаменитое отступление о битве при Ватерлоо: шестьдесят страниц подряд, пока Жан Вальжан ждёт где-то за кадром и медленно стареет. Следующий подвиг Гюго — восемнадцать страниц о парижской канализации. Не метафорической — самой буквальной. Трубы, стоки, история дренажных систем с VIII века. Читатели 1862 года, судя по всему, интересовались трубопроводами куда сильнее нашего — или просто платили за книгу поштучно и требовали своего.

Но дело не только в количестве. Французский писатель Матиас Энар в 2008 году написал роман «Зона» — буквально одно предложение на пятьсот семнадцать страниц. Ни единой точки. Только запятые да заглавные буквы в диалогах — остальное читатель волен додумывать самостоятельно. Зрение начинает двоиться примерно на тридцатой странице. Потом, говорят, привыкаешь — да нет, не привыкаешь; просто перестаёшь замечать, как перестаёшь замечать шум метро после многолетней ежедневной давки. За это Энар получил несколько крупных литературных премий и репутацию человека, от чьих рукописей редакторы плакали.

Джеймс Джойс избрал третий путь: не удлинять и не сливать предложения, а уничтожить саму концепцию структуры. Последняя глава «Улисса» — монолог Молли Блум — занимает сорок страниц и содержит ровно восемь знаков препинания суммарно. Восемь. Мысли перетекают одна в другую без швов; прошлое и настоящее перемешаны в единый бульон; Молли думает о мужчинах, о детстве, о мясе, снова о мужчинах, о кровати, которая скрипит при каждом движении, — и ни разу не делает паузу, потому что живой мозг, по версии Джойса, паузы не делает. Читатель паузу всё же делает — обычно на пятой странице, чтобы поставить чайник и пересмотреть жизненные планы.

А теперь к самому многословному в чистом числовом смысле — и здесь скрыта настоящая сенсация, которую академические круги предпочитают обходить стороной. Роберт Джордан, американский фэнтези-автор, умерший в 2007 году, успел написать около трёх с половиной миллионов слов только в цикле «Колесо времени» — двенадцать томов. Три последних дописывал по его черновикам Брэндон Сандерсон, добавив ещё около миллиона. Итого более четырёх миллионов слов на один цикл. «Война и мир» — около шестисот тысяч. «Улисс» — двести шестьдесят тысяч. «Отверженные» — пятьсот тридцать тысяч. Это семь «Войн и миров» в стопку, плюс «Анна Каренина» сверху — просто потому, что место оставалось.

Более четырёх миллионов слов.

Где-то здесь что-то в читателе начинает нехорошо ёкать — не страх, скорее ступор от понимания: некоторые люди жили, завтракали, смотрели в окно на дождь — и при этом непрерывно гнали текст. Словно у них внутри был кран без вентиля. Или с вентилем, но потерянным ещё в пятом томе.

Дэвид Фостер Уоллес — финальный экспонат этой коллекции. «Бесконечная шутка», 1996 год: тысяча восемьдесят страниц и триста восемьдесят восемь сносок. Некоторые сноски длиннее отдельных глав. Одна занимает семьдесят две страницы и содержит собственные подсноски — матрёшка из отступлений, которая так и не заканчивается. Это не роман — это математическая структура, надевшая сюжет, как пальто с чужого плеча. Уоллес хотел показать, как работает сознание, задавленное информационным шумом. В 2008 году он покончил с собой. Сорок шесть лет. Между этим фактом и архитектурой его книг есть связь, о которой на университетских лекциях принято молчать — но думают о ней все.

Итак, кто же самый многословный за все времена? По длине одного предложения — Пруст или Энар. По количеству бессмысленных отступлений от сюжета — Гюго, без конкуренции. По плотности структурного безумия — Джойс. По общему объёму одного цикла — Джордан плюс Сандерсон. По количеству сносок на душу читателя — Уоллес, с отрывом.

Но все они писали много не оттого, что не умели остановиться. Гюго уходил в канализацию, потому что ему было искренне интересно. Пруст растягивал воспоминание на семьсот страниц, потому что верил: именно там, в этом изгибе памяти, прячется то, ради чего вообще имеет смысл читать. Может, они были правы. А может, краткость — не сестра таланта, а просто удобная отговорка для тех, кому нечего сказать. Кто из нас написал хотя бы один миллион слов — пусть первым швыряет камень.