Лента контента

Стамбул в феврале — это сырость с Босфора, которая не уходит даже днем. Истикляль-авеню гудит, трамвай красный ползет, Галатская башня торчит в небо, как палец, забытый кем-то очень давно. Бейоглу — район неспящий, бары на Невизаде, рыба-сэндвичи на Каракее, маленькие хамамы, которым по триста-четыреста лет, и они работают, как работали при султанах.

Нуреттин Бей был ночным сторожем в одном из таких — небольшом хамаме на Балик Сокак, в двух шагах от Газеджик-Йокушу. Хамам назывался «Джаннет» — «Райский». Триста двадцать лет. Семь кабинетов: вход, раздевалка-чамашлык, теплая комната-сегюклюк, горячая комната-харарет с мраморным камнем-гебекташ посередине, и три массажных кабинета. Шесть, семь, восемь — он их так и звал по номерам.

Днем — посетители, банщики, массажисты. С двух ночи до семи утра — Нуреттин Бей. Один.

Лет ему было шестьдесят два. Двадцать восемь из них — в этом хамаме. Ночные смены — потому что днем не мог: жена болела, после смерти жены — привычка. Ходил с фонариком, проверял замки, температуру котла, не подтекает ли вода с куполов.

Любил три вещи: крепкий чай в маленьком стаканчике-инджебеллю, простую симит-булку с кунжутом из лавочки Хасана на Гумушсую, и тишину — настоящую, толстую тишину, какую можно встретить только в пустом старом хамаме под мраморными куполами.

И вот что было странно.

Каждую ночь, проходя мимо шестого кабинета (тот, что левее всех, с одним маленьким окошком в купол), Нуреттин Бей видел перед дверью тапочки. Чужие. Деревянные тапочки-наланлар, какие посетителям выдают днем. Только в шестом кабинете. Каждую ночь.

И они каждый раз были другие. Разного размера. Разного износа. Иногда мужские, иногда женские, иногда детские. Иногда — совсем старые, пятидесятых годов, с потертой кожей.

Днем он расспрашивал банщиков:

— Кто оставляет тапочки в шестом?

Банщики пожимали плечами. Шестой кабинет давно не использовали — там трещина в стене, прохудился мрамор, ремонт все откладывали. Туда вообще не водили клиентов.

Нуреттин Бей перестал спрашивать. Просто каждое утро убирал тапочки на стеллаж. Каждую ночь они появлялись снова. Другие.

Он привык. Профдеформация: за двадцать восемь лет можно привыкнуть ко многому.

В начале марта приехал племянник из Анкары — молодой, IT-инженер, любил странные истории, расспрашивал дядю. Нуреттин Бей рассказал про тапочки. Племянник заинтересовался. Принес ноутбук, открыл архивы — газеты Стамбула за последние сто лет.

Кое-что нашел.

Хамам «Джаннет» в шестьдесят первом году — пропадали посетители. Заходили в шестой кабинет — оттуда не выходили. Тогда было четыре случая за зиму. Полиция искала, не нашла. Списали на бегство, на дезертиров, на революцию (там как раз был военный переворот). Потом все затихло.

Потом — в восемьдесят втором — снова. Двое.

Потом — в две тысячи третьем. Один.

Каждый раз — шестой кабинет.

— Дядя, — сказал племянник, — там что-то есть. За стеной. Под полом. Я бы посмотрел.

— Сейчас не время, — ответил Нуреттин Бей.

Но в ту же ночь, когда племянник уехал, Нуреттин Бей пошел в шестой кабинет.

Дверь была приоткрыта. Тапочки стояли — деревянные, женские, лет тридцати по виду, с тонким ремешком. Купол хамама гудел тихо, как гудят все купола.

Нуреттин Бей зашел. Включил фонарик.

В радиоприемнике на поясе — он всегда брал с собой маленький приемник, чтобы не было совсем тихо — заиграло «Нот Истанбул», ночная программа русского рока. Сплин.

«Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проеме
Незадернутых гардин»

Нуреттин Бей посветил на пол. Мрамор. Старый, потрескавшийся. И в одном месте — у стены, под скамьей — мрамор был другой. Светлее. Меньше. Как будто кто-то когда-то заменил плиту. Давно. Очень давно.

Кошка хамама — серая, толстая, по имени Бахтияр — пришла за ним. Села у двери. Смотрела на ту самую плиту. Хвостом не виляла. Сидела ровно.

Нуреттин Бей сел на скамью. Долго сидел.

Потом встал. Вышел. Запер шестой кабинет на свой ключ — у него был один на всех. Вернулся в каморку сторожа. Заварил чай.

На следующий день предупредил банщиков: в шестой не заходить. Сказал, потолок сыпется. Поставил свою табличку.

Хамам сейчас работает. Шестой кабинет — закрыт. Туристов там нет.

Нуреттин Бей продолжает работать. Ему скоро на пенсию.

Тапочки перед шестым кабинетом каждое утро по-прежнему стоят. Иногда — мужские. Иногда — женские. Иногда — детские.

Никто их не убирает.

Базар закрывается в семь. Ну, официально — в шесть тридцать, но Фарук стоит там всегда, когда должна закрываться. Сорок лет торговит картами старинными, древними, всякий антиквариат — и понял одно достаточно ясно: настоящие клиенты, серьезные, они ходят когда уже закрыто. Не туристам нужны мне глобусы за пятьдесят лир, не картам печатным, копиям этой Пири-реиса в рамах. Нужно настоящее. Вот они и приходят потом.

Лавка его — глубоко в базаре. За поворотом от Калпакчилар Джаддеси (ювелиры там живут, все золотосеребряные). В тупике. Потолок — так низко, что рослый человек макушкой задевает, да. Пахнет — пыль, кожа старая, чернила железогалловые, настоящие, которые бумагу рыжат со временем и крошат по краям в пыль. На стенах карты развешаны: Средиземье XVI век, Балтика XVII, Сибирь русская XVIII. Каждая — в рамке, стекло, биркой помечена. Фарук каждой историю знает наизусть; история нет — бумага и всё, просто бумага.

Октябрь. Посылка из Стокгольма пришла.

Профессор шведский умер (живой же свои коллекции не продает, черт его знает зачем) и оставил после себя: восемнадцать карт, четыре атласа, два глобуса (один поврежден, но это не беда). Каталог электронной почтой прислали. Фарук электропочту ненавидит, признает ее только потому что надо, как визит к дантисту — противно, но необходимо. Оплатил через банк. Две недели ждал. Потом курьер затащил в лавку четыре картонных коробки, шведским скотчем заклеенные.

Вечером распаковывал.

Чай черный, крепкий, сахара два куска, из чайника — того самого, что при отце его стоял на прилавке. Мехмет кот, рыжий, старый, ухо рваное, лежит на стопке карт XVIII века и мурлычет себе. За сорок лет четыре кота через лавку прошло. Все рыжие. Все — Мехметы.

Первые три коробки — ничего неожиданного. Вещи хорошие, но предсказуемые, скучные. Карта Балтики 1680, атлас Блау, два портолана еще. А четвертая — плотнее упакована. Внутри один атлас.

Большой. Ин-фолио, переплет кожаный, позолота на корешке стерта. XIX век середина, издатель неизвестный, никаких данных. На титульном листе почерк — чужой: «Atlas. Sthlm. 1932.» Стокгольм это значит. Тысяча девятьсот тридцать второй год.

Фарук открыл. Карты обычные — Скандинавия, Европа, мир весь. Бумага плотная. Печать нормальная. Ничего, ничего особенного, пока не до страницы дошел со Стокгольмом.

Пятно.

Темное. Бурое. Словно ладонь мужская. Пропитало бумагу сквозь-насквозь; на другой стороне контур бледный проступал. Фарук потрогал пальцем. Сухое. Старое. Гладкое на ощупь. Не чернила — чернила расплываются, ореолы образуют, знает это. Это впиталось ровно, как будто жидкость густая пролилась и никто не вытер.

Как кровь.

Сорок лет с антиквариатом. Кровь на бумаге старой — обычное дело. Войны были, восстания, порезанный палец, всякое. Но это пятно — оно в месте конкретном располагалось на карте. Лупу взял Фарук. Васастан район. Центр пятна ровно на одну улицу приходится.

Атласгатан.

Улица Атласа. Или Атласа улица — как там правильно, по-шведски не знает.

В памяти что-то дернулось. Или слышал где-то — или читал — или видел, едва заметив, в документальном фильме каком-то, BBC показывало в три часа ночи, когда бессонница мучит и каналы переключаешь, как маньяк. Атлас отложил. Компьютер включил (древний аппарат, гудит как кот больной). Набрал: «Atlasgatan 1932 Stockholm».

Экран загрузился, и вот.

В тридцать втором году на улице этой, в квартире, тело нашли женское. Тридцать два года ей было. Мертва несколько дней, когда нашли. Обескровлена полностью. Не разрезана, не вскрыта — кровь просто ушла куда-то, исчезла. Рядом с телом стоял ковш. Половник, обычный кухонный. В нем — остатки. Кто-то пил кровь.

Дело не раскрыли. Убийцу «Атласским вампиром» назвали. Не нашли его. Никогда так и не нашли.

Фарук посмотрел на атлас. На пятно это. На улицу под ним.

Мехмет спрыгнул и ушел за шкаф, в щель, где прячется перед грозой. Грозы не было. Небо над Стамбулом светлое, с Босфора соль тянет.

Из радио — Фарук слушает турецкую станцию ностальгии, ночью совсем случайные вещи вещает — зазвучало русское: «Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами...» Слов не понимает. Голос был как осень сама. Мокрый. Низкий, очень.

Атлас снова взял. Перелистнул. За Стокгольмом Норвегия, чистая. За ней Дания, чистая. Потом лист, которого не должно было быть.

Вклеен в атлас.

Фотография.

Старая, черно-белая, на картон толстый наклеенная. Комната. Кровать. На ней контур. Смазанный, нечеткий, но ясный — тело. Женское. На полу рядом с кроватью предмет. Круглый. С ручкой длинной.

Ковш.

Обо­ротная сторона фотографии — почерк. Тот же самый, на титульном листе. По-шведски написано. Шведского не знает Фарук, но два слова прочел:

«Min. 1932.»

Моя. Мое. Мой. Что-то в этом роде.

Атлас закрыл. На пальцы посмотрел. На подушечках пыль буро-красная. От пятна этого. Кровь девяносто с лишним лет в бумаге — и все еще мажется, смазывает все.

Руки помыл Фарук. Трижды. Мылом, что розой и щелочью пахнет.

Мехмет из-за шкафа не выходил до утра.

Вечером наследникам профессора написал: откуда атлас? Три дня ждал ответа. Потом пришел: из личной коллекции. На аукционе 1978 года купил профессор. Происхождение — квартира на Атласгатан, Стокгольм. Расселение дома было, люди выселяли, вещи распродавали.

Та самая квартира.

Атлас больше не открывал Фарук. В ящик нижний положил, под портоланами, тканью льняной завернул. Но ночью иногда — когда базар пуст и эхом звучит, когда ветер с Босфора по коридорам гуляет и лампы раскачивает туда-сюда — Фарук слышит звук. Тихий. Мокрый. Глоток. Как будто кто-то из ковша пьет медленно, не торопясь, с удовольствием явным.

Проверять не ходил.