Лента контента

Стамбул в феврале — это сырость с Босфора, которая не уходит даже днем. Истикляль-авеню гудит, трамвай красный ползет, Галатская башня торчит в небо, как палец, забытый кем-то очень давно. Бейоглу — район неспящий, бары на Невизаде, рыба-сэндвичи на Каракее, маленькие хамамы, которым по триста-четыреста лет, и они работают, как работали при султанах.

Нуреттин Бей был ночным сторожем в одном из таких — небольшом хамаме на Балик Сокак, в двух шагах от Газеджик-Йокушу. Хамам назывался «Джаннет» — «Райский». Триста двадцать лет. Семь кабинетов: вход, раздевалка-чамашлык, теплая комната-сегюклюк, горячая комната-харарет с мраморным камнем-гебекташ посередине, и три массажных кабинета. Шесть, семь, восемь — он их так и звал по номерам.

Днем — посетители, банщики, массажисты. С двух ночи до семи утра — Нуреттин Бей. Один.

Лет ему было шестьдесят два. Двадцать восемь из них — в этом хамаме. Ночные смены — потому что днем не мог: жена болела, после смерти жены — привычка. Ходил с фонариком, проверял замки, температуру котла, не подтекает ли вода с куполов.

Любил три вещи: крепкий чай в маленьком стаканчике-инджебеллю, простую симит-булку с кунжутом из лавочки Хасана на Гумушсую, и тишину — настоящую, толстую тишину, какую можно встретить только в пустом старом хамаме под мраморными куполами.

И вот что было странно.

Каждую ночь, проходя мимо шестого кабинета (тот, что левее всех, с одним маленьким окошком в купол), Нуреттин Бей видел перед дверью тапочки. Чужие. Деревянные тапочки-наланлар, какие посетителям выдают днем. Только в шестом кабинете. Каждую ночь.

И они каждый раз были другие. Разного размера. Разного износа. Иногда мужские, иногда женские, иногда детские. Иногда — совсем старые, пятидесятых годов, с потертой кожей.

Днем он расспрашивал банщиков:

— Кто оставляет тапочки в шестом?

Банщики пожимали плечами. Шестой кабинет давно не использовали — там трещина в стене, прохудился мрамор, ремонт все откладывали. Туда вообще не водили клиентов.

Нуреттин Бей перестал спрашивать. Просто каждое утро убирал тапочки на стеллаж. Каждую ночь они появлялись снова. Другие.

Он привык. Профдеформация: за двадцать восемь лет можно привыкнуть ко многому.

В начале марта приехал племянник из Анкары — молодой, IT-инженер, любил странные истории, расспрашивал дядю. Нуреттин Бей рассказал про тапочки. Племянник заинтересовался. Принес ноутбук, открыл архивы — газеты Стамбула за последние сто лет.

Кое-что нашел.

Хамам «Джаннет» в шестьдесят первом году — пропадали посетители. Заходили в шестой кабинет — оттуда не выходили. Тогда было четыре случая за зиму. Полиция искала, не нашла. Списали на бегство, на дезертиров, на революцию (там как раз был военный переворот). Потом все затихло.

Потом — в восемьдесят втором — снова. Двое.

Потом — в две тысячи третьем. Один.

Каждый раз — шестой кабинет.

— Дядя, — сказал племянник, — там что-то есть. За стеной. Под полом. Я бы посмотрел.

— Сейчас не время, — ответил Нуреттин Бей.

Но в ту же ночь, когда племянник уехал, Нуреттин Бей пошел в шестой кабинет.

Дверь была приоткрыта. Тапочки стояли — деревянные, женские, лет тридцати по виду, с тонким ремешком. Купол хамама гудел тихо, как гудят все купола.

Нуреттин Бей зашел. Включил фонарик.

В радиоприемнике на поясе — он всегда брал с собой маленький приемник, чтобы не было совсем тихо — заиграло «Нот Истанбул», ночная программа русского рока. Сплин.

«Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проеме
Незадернутых гардин»

Нуреттин Бей посветил на пол. Мрамор. Старый, потрескавшийся. И в одном месте — у стены, под скамьей — мрамор был другой. Светлее. Меньше. Как будто кто-то когда-то заменил плиту. Давно. Очень давно.

Кошка хамама — серая, толстая, по имени Бахтияр — пришла за ним. Села у двери. Смотрела на ту самую плиту. Хвостом не виляла. Сидела ровно.

Нуреттин Бей сел на скамью. Долго сидел.

Потом встал. Вышел. Запер шестой кабинет на свой ключ — у него был один на всех. Вернулся в каморку сторожа. Заварил чай.

На следующий день предупредил банщиков: в шестой не заходить. Сказал, потолок сыпется. Поставил свою табличку.

Хамам сейчас работает. Шестой кабинет — закрыт. Туристов там нет.

Нуреттин Бей продолжает работать. Ему скоро на пенсию.

Тапочки перед шестым кабинетом каждое утро по-прежнему стоят. Иногда — мужские. Иногда — женские. Иногда — детские.

Никто их не убирает.