Лента контента

Ганс Касторп приезжает в санаторий «Бергтоф» на три недели. Навестить двоюродного брата, отдохнуть, вернуться к инженерной карьере в Гамбурге. Остается на семь лет.

Вот, собственно, и весь сюжет, если его сжать до одной строки. Дальше — только детали. А деталей у Манна на тысячу с лишним страниц, и это не прегвеличение ради красного словца: издания «Волшебной горы» действительно весят как приличный кирпич.

Томас Манн, нобелевский лауреат, писал роман с 1912 по 1924 год. Задумывалась вещица как ироничное дополнение к «Смерти в Венеции» — что-то вроде сатиры на модную тогда моду лечиться в альпийских санаториях. Потом началась война. Автор пересмотрел рукопись, и легкая повесть превратилась в философский роман-эпопею о довоенной Европе, наблюдающей за собственным разложением сквозь термометр во рту.

Жанр определить сложно; сам Манн называл книгу Bildungsroman наоборот — не роман воспитания, а роман разучивания того, чему учили внизу, на равнине. Время в «Бергтофе» течет по своим законам. Три недели превращаются в три месяца незаметно, месяцы — в годы, а герой, который приехал крепким молодым человеком с румянцем, обнаруживает у себя легкое затемнение в легких и остается.

О чем книга, если не пересказывать сюжет (спойлерить тут, впрочем, особо нечего — действия как такового мало)? О разговоре. Точнее — о двух голосах, спорящих за душу Ганса Касторпа: итальянец Сеттембрини, просветитель и гуманист, верящий в прогресс и разум, и иезуит Нафта, циник и апологет террора во имя духа. Они спорят обо всем — о демократии, о смерти, о свободе — а Касторп слушает, кивает то одному, то другому, и постепенно понимает: истина не на чьей-то стороне, она где-то в снегу, куда он однажды забредет один и чуть не замерзнет.

Есть еще Клавдия Шоша. Русская пациентка, хлопающая дверьми, грызущая карандаш, влюбляющая в себя героя одним поворотом плеч. Через нее в роман входит тема, о которой обычно молчат в приличных философских трактатах, — тело. Больное, желающее, обреченное тело, которое спорит с духом ничуть не менее убедительно, чем Сеттембрини с Нафтой.

Что здесь работает по-настоящему хорошо? Ирония. Манн — мастер ледяной, почти незаметной иронии, которая проникает в текст незаметно и там оседает. Санаторий описан с такой дотошностью — расписок дня, бесконечные измерения температуры, ритуал общих трапез, — что сам быт превращается в абсурдистский театр. Читаешь про очередное взвешивание пациента и хихикаешь; потом через страницу понимаешь, что смеялся над метафорой целой цивилизации, которая тоже меряет себе температуру, вместо того чтобы что-то делать.

Еще одна удача — интеллектуальные диалоги. Да, они длинные. Да, иногда занимают по сорок страниц. Но они живые, злые, полные яда и остроумия — не философский трактат в диалогах, а настоящий поединок характеров.

Теперь о слабостях, куда без них. Роман медленный. Первые сто-двести страниц — сплошная экспозиция: приезд, санаторное меню, знакомство с обитателями. Кто ждет сюжетных поворотов — не дождется. Глава про спиритический сеанс к концу книги многим кажется затянутой и странной, будто автор сам не знал, куда девать эту линию. И да, объем пугает: не всякий читатель осилит тысячу страниц про болезнь легких и философию.

Для кого точно не подойдет: для тех, кто ищет динамику, экшн, короткие главы с клиффхэнгерами. Для тех, кто раздражается на многостраничные рассуждения о времени по Бергсону посреди сюжета про влюбленного инженера. Это не тот роман, который читают в метро между остановками.

Вердикт? Читать стоит — но не всем и не сразу. Идеальный читатель «Волшебной горы» — тот, кто уже прочел что-то из большой европейской прозы двадцатого века и готов к медленному чтению как к отдельному удовольствию, а не к преграде на пути к развязке. Студентам философских факультетов, любителям Достоевского и Музиля, тем, кто интересуется, как устроена Европа накануне катастрофы 1914 года изнутри одного санатория — да, безусловно.

Оценка: 9 из 10. Снимаю балл не за длину — длина оправдана, — а за пару затянутых эпизодов во второй половине, где авторская ирония на время уступает место занудству. Но в целом это тот редкий случай, когда объем работает на текст, а не против него: чем дольше сидишь на этой горе вместе с Гансом Касторпом, тем яснее видишь, чем закончится вся равнина внизу.

Джек Лондон. 1909 год. Роман воспитания — если коротко, но определение неточное: воспитывать героя тут, по сути, некому. Объем — около четырехсот страниц, читается неровно. Где-то глотаешь по полсотни страниц за вечер, где-то застреваешь на одной главе на неделю.

Матрос Мартин Иден влюбляется в девушку из чужого мира — благополучного, начитанного, пахнущего духами и цитатами Суинберна. И решает стать достойным этой любви единственным доступным ему способом: через книги. Дальше — история человека, который учит себя грамоте, стилю, философии между рейсами и стиркой чужого белья за гроши.

Звучит как классическая американская мечта, верно? Вот только Лондон с первых страниц подсовывает читателю подвох — не сразу заметный, как трещина в фарфоре: смотришь, вроде цело, а потом раз — и все разваливается.

Что действительно работает в этом романе, так это скорость. Мартин Иден не топчется на месте. За условные три года он проходит путь от портового работяги, путающегося в падежах, до автора, чьи рассказы печатают в лучших журналах страны. Лондон сам был таким — прошел золотую лихорадку, тюрьму за бродяжничество, десятки случайных профессий, — и это чувствуется в каждой странице: никакой фальши, никакой книжной вежливости к тяжелому труду.

Персонажи здесь не разбавленные акварелью, они прописаны жестко, почти грубо. Руфь Морз, объект обожания героя, — не злодейка и не ангел; она просто продукт своей среды, воспитанная бояться всего, что выходит за рамки приличного круга чтения. Ее семья — коллекция мещанских страхов в человеческом обличье. И Лондон не стесняется показывать это без прикрас.

Стиль — вот где начинаются вопросы. Первая треть романа читается тяжеловато: длинные периоды, обилие философских отступлений про Спенсера и Ницше, которые сегодняшнему читателю покажутся затянутыми лекциями. Потом — будто прорыв. Ритм ускоряется, фразы становятся короче, злее. Как будто сам автор устал объяснять и начал бить наотмашь.

Одна сцена. Одна стоит того, чтобы дочитать первую треть: разговор Мартина с редактором журнала, который годами отвергал его рукописи, а потом, когда пришел успех, вдруг предложил «сотрудничество». Ни капли пафоса. Голая, почти неприличная иронiя.

Для кого эта книга точно не подойдет? Для тех, кто ждет романтической истории про любовь, побеждающую все препятствия. Не побеждает. Точнее, побеждает, но так, что радоваться особо нечему. Не подойдет и тем, кто не переносит длинные философские монологи: их тут достаточно, и местами они действительно утомляют, особенно рассуждения о ницшеанском индивидуализме, которые Лондон вкладывает в уста героя с редкой настойчивостью.

Есть и другая проблема — второстепенные персонажи местами картонны. Друг героя, поэт Бриссенден, слишком удобно появляется именно тогда, когда сюжету нужен рупор для авторских идей. Читаешь и ловишь себя на мысли: живой человек так говорить не станет, а вот функция в романе — запросто.

При этом главная сила книги не в сюжете, а в интонации. Есть в ней что-то от исповеди, будто Лондон сводит счеты с собственным прошлым, с успехом, который однажды получил и который его не спас. Читая, чувствуешь этот холодок за строчками — не выдуманный драматизм, а что-то более личное и неудобное.

Стоит ли читать сейчас, сто с лишним лет спустя? Да, но с определенной целью. Это не книга для отдыха на пляже и не легкое чтение перед сном. Это разговор о цене, которую платит человек за право говорить на равных с теми, кто родился с этим правом по умолчанию. Разговор жесткий, местами неприятный, но честный до последней строчки.

Оценка: 8 из 10. Балл снят за затянутую философскую часть в начале и за пару картонных второстепенных персонажей. Но за смелость, с которой Лондон разбирает миф о self-made man на составные части — и не склеивает его обратно красивой ленточкой, — книга заслуживает высокого места на полке у тех, кто готов к неудобным вопросам про успех, амбиции и цену, которую редко считают заранее.