Лента контента

Работаю проводником на поезде "Москва — Владивосток", маршрут долгий, шесть суток в одну сторону, насмотрелась пассажиров — от генералов до контрабандистов сибирского меда в трехлитровых банках.

Но петуха везли только один раз.

Заходит бабушка, лет семьдесят, из Читы ехала до Москвы к внукам. Сумка при ней обычная, клетчатая, "мечта оккупанта" — но подозрительно шевелилась и время от времени издавала звук, будто кто-то там всхлипывает.

"Что везете?" — спрашиваю по инструкции. "Гостинец", — отвечает бабушка, глазом не моргнув.

Гостинец этот молчал до Иркутска. А в Иркутске, часа в четыре утра, весь вагон разбудило кукареканье — громкое, торжественное, будто петух объявлял начало нового дня персонально для плацкарта номер семь.

Пассажиры повскакивали. Кто-то решил, что пожар объявляют по громкой связи. Кто-то спросонья закричал "война!" — было и такое, честное слово.

Бабушка сумку прижала к груди, оправдывается: это Гоша, говорит, петух особый, породистый, для внука везу, порода редкая, орловская голосистая. В самолет не пустят, поездом только и можно.

Начальник поезда хотел ссадить на ближайшей станции. Я вступилась — жалко бабушку, ей еще четверо суток ехать. Договорились: Гошу в тамбур, в тепле, подальше от пассажиров. Кормили пшеном, которое бабушка предусмотрительно с собой взяла — три килограмма, будто на месяц вперед запаслась.

Гоша прижился в тамбуре быстро. Кукарекал по расписанию — ровно в шесть утра, минута в минуту, будильник живой. Проводники соседних вагонов специально приходили посмотреть на диковинку, фотографировали на телефон, спрашивали, откуда такой пунктуальный.

К Москве весь состав знал Гошу по имени. Провожали как звезду — с шутками, кто-то даже цветы принес, шутки ради.

Бабушка на перроне мне руку пожала, поблагодарила. "Гоша еще вернется, — говорит, — я теперь только этим поездом езжу, он привык, разволнуется на другом".

С тех пор, если пассажир жалуется на шум в вагоне, я вспоминаю Гошу и молчу. После орловского голосистого меня уже ничем не удивить.