Лента контента

Шестого июля. Ровно 64 года назад. Фолкнер упал с лошади — и через месяц умер от осложнения, дома, в Оксфорде, штат Миссисипи. Смерть до обидного простая для человека, придумавшего самый запутанный синтаксис в истории американской прозы.

Вот что весит в Фолкнере больше всего: он не хотел, чтобы его понимали сразу. «Шум и ярость» открывается главой от лица умственно отсталого тридцатитрёхлетнего Бенджи Компсона, который не различает время — прошлое и настоящее у него текст одним потоком, без знаков препинания, без предупреждений. Читатель тонет на первых же страницах. Специально. Фолкнер сам говорил: перечитайте роман четыре раза, тогда, может быть, поймёте. Не один раз — четыре.

Кто вообще так делает с читателем?

Ответ: писатель, которому было плевать на продажи. При жизни книги Фолкнера расходились скромными тиражами — критики его уважали, публика в основном игнорировала. «Шум и ярость» 1929 года почти не продавался. «На смертном одре» писался, по легенде, за шесть недель, ночными сменами, пока автор работал кочегаром на местной электростанции — и это не литературный миф для красоты, а факт, подтверждённый биографами. Представьте: человек лопатой кидает уголь в топку, а в голове у него пятнадцать голосов мёртвой женщины, чью гниющую труппу везут через разлившуюся реку на телеге.

Да, буквально. Труп. Везут. Через реку.

Сюжет «На смертном одре» — это как если бы «Одиссею» пересказали фермеры из глубинки Миссисипи, только вместо циклопов — гниение, вонь и стервятники, кружащиеся над повозкой. Пятнадцать рассказчиков, включая покойницу Адди Бандрен, которая получает собственную главу уже после смерти. Модернистский приём, который сегодня кажется дерзким экспериментом, а тогда — в 1930 году — выглядел форменным издевательством над читателем.

И вот парадокс: этот же приём, поток сознания, множественные ненадёжные рассказчики, нелинейное время — сейчас лежит в основе половины сериалов, которые вы смотрите вечером. «Настоящий детектив». «Остаться в живых». Да что там — любая история, где хронология скачет туда-сюда, а зритель сам собирает пазл, обязана Фолкнеру частью своей ДНК. Он не изобрёл нелинейное повествование — но он первым доказал, что американская глубинка, богом забытый Юг с его расизмом, кровосмешением и распадом старых семей, достойна такой же сложной формы, как европейский модернизм.

Маркес читал Фолкнера и признавался: без него не было бы Макондо. Тони Моррисон писала диссертацию по Фолкнеру ещё студенткой — задолго до собственной Нобелевки. Кормак Маккарти растащил у него интонацию южной готики почти дословно. Список можно продолжать долго; смысл один — вся современная американская проза, которая пытается говорить о насилии, памяти и вине не в лоб, а через призму расколотого сознания, стоит на плечах этого нечитаемого старика из Миссисипи.

При этом сам Фолкнер был, мягко говоря, не подарок. Пил запоями — легендарно, разрушительно; несколько раз госпитализировался. В Голливуде, куда его затащили ради денег (сценарии для Хоукса, включая «Иметь и не иметь»), он откровенно скучал и, по слухам, однажды отпросился домой «на пару дней» — а вернулся через три недели. Не самый надёжный сотрудник. Зато Нобелевскую речь 1949 года он произнёс так, что её до сих пор цитируют как манифест: писатель обязан напоминать человеку о мужестве, чести, надежде — потому что иначе зачем вообще писать.

Звучит пафосно? Ещё бы. Но вот что странно: спустя 64 года после его смерти именно эта речь читается свежее, чем половина современных высказываний о литературе.

Почему его до сих пор изучают в школах, если читать невозможно? Потому что невозможность — это и есть урок. Фолкнер учит терпению в эпоху, где терпения ни у кого не осталось. Его проза требует медленного чтения, перечитывания, работы — ровно того, чего избегает алгоритмическая лента, выдающая контент по три секунды на клик.

Есть в этом злая ирония. Человек, писавший самые неудобные, самые неспешные тексты XX века, оказался идеальным противоядием именно сейчас — когда всё вокруг требует мгновенного понимания. Не поняли за минуту — листайте дальше. Фолкнер на такое отвечает просто: не поняли с одного раза — прочтите ещё три.

Он умер 64 года назад, упав с лошади в возрасте шестидесяти четырёх лет. Дата к дате, как будто нарочно. Но проза его так и не легла спокойно на полку музейным экспонатом — она продолжает мешать, раздражать и переворачивать читателю голову. Собственно, в этом всегда и заключался весь фокус.

6 июля. Дата, которую большинство пролистает в календаре, не заметив. А зря — ровно 64 года назад не стало человека, который сделал с американской литературой то, что Пикассо сделал с человеческим лицом: разобрал на куски и собрал заново, наплевав на анатомию.

Йокнапатофа. Запомнить это слово с первого раза не может никто. Вымышленный округ в Миссисипи, придуманный Фолкнером от начала до конца — с картой, генеалогиями, историей основания и даже количеством жителей по переписи. Не существует. Никогда не существовал. Но люди годами приезжали в реальный Оксфорд, штат Миссисипи, и спрашивали дорогу к особняку Компсонов.

Вот в чём фокус: Фолкнер не выдумывал истории. Он выдумывал целую вселенную — и заставил читателя поверить в неё сильнее, чем в собственный двор за окном. Тринадцать романов и десятки рассказов происходят в этом одном округе размером с почтовую марку. Персонажи кочуют из книги в книгу, стареют, умирают, их дети получают наследство и проклятия предков. Задолго до того, как это стало модным трюком киновселенных, один упрямый южанин делал это ручкой и пишущей машинкой.

Теперь к сути. "Шум и ярость" — 1929 год, роман, который вроде бы про упадок южной семьи Компсонов. А на деле — эксперимент на грани издевательства над читателем. Первая часть написана от лица умственно отсталого Бенджи, который не различает время: вчера, тридцать лет назад и сейчас у него сливаются в одну ленту без швов. Ни единого пояснения. Разбирайся сам.

Критики взвыли. Читатели швыряли книгу об стену. Продажи первые годы — смешные. А потом что-то щёлкнуло, и текст, который казался бредом сумасшедшего, признали одним из величайших романов века. Ирония в том, что сам Фолкнер признавался: этот роман он писал "с наслаждением, с восторгом, почти как безумец" — и именно его считал своей самой большой неудачей. Не сумел, мол, до конца передать замысел. Гений, недовольный собственным шедевром. Такое бывает редко.

"На смертном одре", 1930-й. Пятнадцать рассказчиков. Пятьдесят девять глав. Одна из них состоит из пяти слов: "Моя мать — рыба". Именно так, без пояснения, без сноски. Это говорит мальчик Вардаман про свою умершую мать, тело которой семья везёт через пол-Миссисипи в разгар жары, пока труп буквально разлагается по дороге. Чёрный юмор такой концентрации, что современные авторы до сих пор пытаются повторить — и почти всегда фальшивят.

Фолкнер написал этот роман, по легенде, за шесть недель, работая ночным сторожем на электростанции. Днём дежурство, ночью — страницы на коленке. Ни одного правленого слова, утверждал он позже. Вопрос — врал или нет — открыт до сих пор; сам он вообще не слишком старался быть скромностью в интервью.

Стоп. А зачем нам сейчас, в две тысячи двадцать шестом, вообще этот тяжеловесный юганин с его милями текста без точек?

Потому что сериалы вроде "Настоящего детектива" или книги вроде "Богов Америки" Геймана растут из одного корня — южная готика, распад семьи как метафора распада целой цивилизации, рассказчик, которому нельзя доверять ни на грош. Фолкнер придумал ненадёжного рассказчика раньше, чем это слово вошло в литературный обиход. Тарантино признавался, что структура "Криминального чтива" — рваная хронология, несколько точек зрения на одни события — выросла именно из фолкнеровской школы монтажа времени.

Есть ещё и другая, менее приятная сторона наследия. Фолкнер писал о рабстве, расизме и вине белого Юга без прикрас — но сам был человеком своего времени и своего штата, с противоречивыми, порой откровенно неудобными взглядами. Его тексты не оправдание, а диагноз: он показывал гниль изнутри, не притворяясь врачом со стороны. За это его сегодня одновременно изучают в университетах и вычёркивают из школьных программ — где-то по одной причине, где-то по прямо противоположной.

Он получил Нобелевку в 1949-м с формулировкой про "выдающийся и художественно уникальный вклад в развитие современного американского романа". В нобелевской речи, кстати, ни слова о технике письма — только о страхе и человеческом сердце в конфликте с самим собой. Речь, которую до сих пор цитируют чаще, чем любой из его романов целиком.

Читать его тяжело. Признаем честно — иногда невыносимо тяжело, продираешься через синтаксис, как через колючий кустарник, и хочется всё бросить на середине абзаца длиной в страницу. Но именно в этом сопротивлении текста и есть весь фокус: Фолкнер не разбёвывает. Он заставляет работать мозг так, как не заставит ни один аккуратно причёсанный бестселлер.

64 года прошло. А округа Йокнапатофа по-прежнему нет на карте. Зато он есть в голове у каждого, кто хоть раз дочитал "Шум и ярость" до конца — и понял, что это того стоило.