64 года без Фолкнера: почему его самый нечитаемый роман до сих пор ломает читателей

Шестого июля. Ровно 64 года назад. Фолкнер упал с лошади — и через месяц умер от осложнения, дома, в Оксфорде, штат Миссисипи. Смерть до обидного простая для человека, придумавшего самый запутанный синтаксис в истории американской прозы.

Вот что весит в Фолкнере больше всего: он не хотел, чтобы его понимали сразу. «Шум и ярость» открывается главой от лица умственно отсталого тридцатитрёхлетнего Бенджи Компсона, который не различает время — прошлое и настоящее у него текст одним потоком, без знаков препинания, без предупреждений. Читатель тонет на первых же страницах. Специально. Фолкнер сам говорил: перечитайте роман четыре раза, тогда, может быть, поймёте. Не один раз — четыре.

Кто вообще так делает с читателем?

Ответ: писатель, которому было плевать на продажи. При жизни книги Фолкнера расходились скромными тиражами — критики его уважали, публика в основном игнорировала. «Шум и ярость» 1929 года почти не продавался. «На смертном одре» писался, по легенде, за шесть недель, ночными сменами, пока автор работал кочегаром на местной электростанции — и это не литературный миф для красоты, а факт, подтверждённый биографами. Представьте: человек лопатой кидает уголь в топку, а в голове у него пятнадцать голосов мёртвой женщины, чью гниющую труппу везут через разлившуюся реку на телеге.

Да, буквально. Труп. Везут. Через реку.

Сюжет «На смертном одре» — это как если бы «Одиссею» пересказали фермеры из глубинки Миссисипи, только вместо циклопов — гниение, вонь и стервятники, кружащиеся над повозкой. Пятнадцать рассказчиков, включая покойницу Адди Бандрен, которая получает собственную главу уже после смерти. Модернистский приём, который сегодня кажется дерзким экспериментом, а тогда — в 1930 году — выглядел форменным издевательством над читателем.

И вот парадокс: этот же приём, поток сознания, множественные ненадёжные рассказчики, нелинейное время — сейчас лежит в основе половины сериалов, которые вы смотрите вечером. «Настоящий детектив». «Остаться в живых». Да что там — любая история, где хронология скачет туда-сюда, а зритель сам собирает пазл, обязана Фолкнеру частью своей ДНК. Он не изобрёл нелинейное повествование — но он первым доказал, что американская глубинка, богом забытый Юг с его расизмом, кровосмешением и распадом старых семей, достойна такой же сложной формы, как европейский модернизм.

Маркес читал Фолкнера и признавался: без него не было бы Макондо. Тони Моррисон писала диссертацию по Фолкнеру ещё студенткой — задолго до собственной Нобелевки. Кормак Маккарти растащил у него интонацию южной готики почти дословно. Список можно продолжать долго; смысл один — вся современная американская проза, которая пытается говорить о насилии, памяти и вине не в лоб, а через призму расколотого сознания, стоит на плечах этого нечитаемого старика из Миссисипи.

При этом сам Фолкнер был, мягко говоря, не подарок. Пил запоями — легендарно, разрушительно; несколько раз госпитализировался. В Голливуде, куда его затащили ради денег (сценарии для Хоукса, включая «Иметь и не иметь»), он откровенно скучал и, по слухам, однажды отпросился домой «на пару дней» — а вернулся через три недели. Не самый надёжный сотрудник. Зато Нобелевскую речь 1949 года он произнёс так, что её до сих пор цитируют как манифест: писатель обязан напоминать человеку о мужестве, чести, надежде — потому что иначе зачем вообще писать.

Звучит пафосно? Ещё бы. Но вот что странно: спустя 64 года после его смерти именно эта речь читается свежее, чем половина современных высказываний о литературе.

Почему его до сих пор изучают в школах, если читать невозможно? Потому что невозможность — это и есть урок. Фолкнер учит терпению в эпоху, где терпения ни у кого не осталось. Его проза требует медленного чтения, перечитывания, работы — ровно того, чего избегает алгоритмическая лента, выдающая контент по три секунды на клик.

Есть в этом злая ирония. Человек, писавший самые неудобные, самые неспешные тексты XX века, оказался идеальным противоядием именно сейчас — когда всё вокруг требует мгновенного понимания. Не поняли за минуту — листайте дальше. Фолкнер на такое отвечает просто: не поняли с одного раза — прочтите ещё три.

Он умер 64 года назад, упав с лошади в возрасте шестидесяти четырёх лет. Дата к дате, как будто нарочно. Но проза его так и не легла спокойно на полку музейным экспонатом — она продолжает мешать, раздражать и переворачивать читателю голову. Собственно, в этом всегда и заключался весь фокус.