Лента контента

Даша заметила это в четверг.

Камера видеоняни показывала детскую комнату дочери — кроватку, мобиль с жирафами, ночник в форме луны. И фигуру в углу.

Тёмный силуэт, неподвижный, как вешалка с пальто. Только в углу детской не было вешалки.

Даша вскочила с кровати, босиком прошлёпала по коридору и распахнула дверь. Комната была залита мягким оранжевым светом ночника. Кроватка. Мобиль. Дочь спит, посапывая, одна рука вытянута поверх одеяла. Угол пуст.

Даша вернулась в спальню и посмотрела на монитор видеоняни.

Фигура стояла на месте.

Она замерла. Перевела взгляд с экрана на открытую дверь — через коридор был виден кусочек детской. Пусто. На экране — силуэт. В комнате — ничего. Даша закрыла глаза, открыла. Силуэт не исчез.

Она разбудила мужа.

— Глянь, — она ткнула пальцем в монитор.

Андрей сощурился, протёр глаза.

— Что?

— Вот. В углу. Видишь?

Он взял монитор, повертел.

— Тень какая-то. Может, от ночника?

— Андрей, я только что была в комнате. Там ничего нет. А на экране — есть.

Он посмотрел на неё с тем выражением, которое она ненавидела — снисходительным, полусонным.

— Даш, это артефакт. Инфракрасная камера, низкое разрешение. Блик. Ложись спать.

Она легла. Но не спала. До рассвета смотрела на экран. Фигура не двигалась. Ровно в шесть тринадцать, когда первый свет пополз по потолку детской, силуэт исчез.

* * *

В пятницу Даша переставила камеру. Изменила угол обзора. Проверила настройки — никаких сбоев, прошивка новая. Вечером уложила Лизу, вернулась в спальню и уставилась в монитор.

В 23:47 фигура появилась.

Не возникла — не было вспышки или перехода. Просто в 23:46 угол был пуст, а в 23:47 — нет. Даша пролистала запись посекундно. В 23:46:58 угол чист. В 23:46:59 — стоит.

Даша сходила в детскую. Пусто. Вернулась — стоит.

Она достала телефон и включила обычную камеру. Направила на тот угол через дверь. На телефоне — пустой угол. На мониторе видеоняни — фигура. Даша сделала десять фотографий подряд. На всех — просто угол.

В субботу она отнесла видеоняню в сервисный центр. Молодой техник прогнал диагностику.

— Всё в порядке, — сказал он. — Матрица чистая, никаких битых пикселей. Хотите, я включу?

Он включил камеру прямо в мастерской, направив на стену. Стена. Никаких фигур.

— Видите? Чисто.

Даша забрала няню домой. Поставила в детскую. Вечером — фигура.

Теперь Даша начала замечать детали. Силуэт был женским. Узкие плечи, длинные волосы или что-то похожее на волосы — тёмные полосы, стекающие по бокам. Роста примерно метр шестьдесят. Руки прижаты к телу. Лица не видно — просто чернота, плотнее, чем тень.

И она стояла лицом к кроватке.

* * *

В воскресенье Даша поставила вторую камеру — старый телефон с приложением для наблюдения. Направила на тот же угол.

На телефоне — пусто. На видеоняне — фигура.

Тогда она сделала кое-что, от чего у неё потом тряслись руки. Она направила телефонную камеру не на угол, а на экран видеоняни. И сделала скриншот.

На скриншоте экрана фигура была видна.

Она существовала только внутри этой камеры. Но она существовала.

* * *

Понедельник, вторник. Даша почти не спала. Она смотрела. Фигура приходила ровно около полуночи и стояла до рассвета. Не двигалась. Но Даша начала подозревать, что это не совсем так.

Она промотала записи за три ночи и наложила скриншоты друг на друга. Фигура была ближе. Не намного — сантиметров на десять, может пятнадцать. Но определённо ближе к кроватке, чем в первую ночь.

Она двигалась. Просто очень, очень медленно.

Даша рассчитала. При такой скорости — десять-пятнадцать сантиметров за ночь — до кроватки Лизы оставалось примерно восемь дней.

Она сказала Андрею. Показала скриншоты. Он сравнил и пожал плечами.

— Ты двигала камеру. Или она чуть сместилась.

— Я не трогала камеру.

— Даша, мне на работу в семь.

Она позвонила маме. Мама приехала, посидела вечером, посмотрела в монитор.

— Какая фигура? Где?

Даша ткнула пальцем.

— Вот же. В углу. Чёрная.

Мама посмотрела внимательно.

— Дашенька, там ничего нет.

Даша взяла монитор и поднесла к маминому лицу. Фигура стояла чётко, ясно, как столб. Тёмный силуэт в углу комнаты, лицом к кроватке.

— Тут ничего нет, — повторила мама осторожным голосом. — Может, тебе отдохнуть?

В ту ночь Даша не могла уснуть. Она смотрела на экран и думала: почему её вижу только я?

А потом подумала другое: а вдруг мама и Андрей тоже видят — но не фигуру? Что, если они видят пустой угол, потому что камера каждому показывает своё?

Или — что, если фигура видна только тому, кого она выбрала?

* * *

Среда. Шестая ночь. Даша не стала ложиться. Она села в кресло в детской, в том самом углу, и ждала.

Без пяти полночь. Ночник гудел тихо, как шмель. Лиза спала. Даша сидела в углу, чувствуя спиной холод стены.

Без одной минуты. Она смотрела на телефон — видеоняня транслировала комнату. Она видела кроватку, мобиль, ночник. И себя — свои колени, свои руки на подлокотниках. Она сидела в углу и видела себя на экране.

Полночь.

На экране появилась фигура.

Она стояла прямо за креслом. За спиной Даши.

Даша почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом. Она не шевелилась. На экране чёрный силуэт возвышался над спинкой кресла. Не касался — стоял в нескольких сантиметрах. Даша видела очертания узких плеч, тёмные пряди по бокам. И теперь — впервые — она увидела, что у фигуры есть наклон. Она наклонялась. К ней.

Даша медленно подняла руку и потянулась назад, за спинку кресла.

Пальцы коснулись пустоты. Холодного воздуха. Ничего.

На экране рука Даши проходила сквозь фигуру.

И тогда фигура на экране повернула голову.

Даша не увидела лица — только движение, поворот тёмного пятна. Но она почувствовала. Прямо затылком, тем местом, где кончаются волосы и начинается шея. Она почувствовала, что на неё смотрят.

Она бросила телефон и выбежала из комнаты.

* * *

Сейчас четверг. Час ночи. Прошла ровно неделя.

Даша сидит на кухне. Лизу она забрала из детской и положила в их с Андреем кровати. Видеоняню она не выключила.

На экране — пустая детская. Кроватка. Мобиль. Ночник.

И пустой угол.

Фигуры нет.

Впервые за неделю — нет.

Даша должна бы почувствовать облегчение. Но она чувствует другое. Она чувствует, что фигура не исчезла. Она просто больше не в детской.

Даша медленно берёт телефон. Открывает приложение видеоняни. Переключает камеру на вторую — ту, что стоит в прихожей, над входной дверью, которую они поставили ещё когда только въехали.

Прихожая. Вешалка. Ботинки. Коврик.

В углу, справа от двери, стоит фигура.

Она ближе, чем была в детской. Намного ближе к камере. Даша видит силуэт почти в полный экран — узкие плечи, тёмные пряди, руки вдоль тела.

И впервые Даша замечает, что фигура стоит не лицом к камере.

Она стоит лицом к кухне.

Даша медленно опускает телефон.

Она сидит одна на кухне. Дверь в прихожую открыта. В прихожей темно. За стеной спят муж и дочь.

Она не будет смотреть в прихожую.

Она не будет смотреть в прихожую.

Из темноты дверного проёма раздаётся тихий звук — как вдох. Как будто кто-то, стоявший очень долго неподвижно, наконец набрал воздуха в лёгкие.

Экран видеоняни на столе мерцает.

Угол прихожей пуст.

Катя купила старинное трюмо на распродаже имущества умершей старухи. Продавец — внук покойной — торопился, будто хотел избавиться от вещи как можно скорее. Он даже помог загрузить тяжёлую раму в машину, хотя его об этом не просили. Уже у багажника, когда зеркало было надёжно обёрнуто в одеяло, он вдруг сказал:

— Не ставьте напротив кровати.

Катя засмеялась. Суеверия.

Она поставила трюмо в спальне, конечно же напротив кровати — больше было просто некуда. Рама из тёмного дерева с резными завитками смотрелась роскошно, хотя само стекло помутнело от времени. Катя протёрла его тряпкой, потом уксусом, потом специальным средством. Мутная плёнка не уходила. Но отражение было достаточно чётким, и она решила — сойдёт.

Первую странность она заметила вечером.

Катя сидела на кровати, листая телефон, и краем глаза увидела своё отражение. Всё было нормально, кроме одной детали: в зеркале книга на прикроватной тумбочке лежала обложкой вверх. А в реальности — корешком к ней. Катя посмотрела на книгу. Посмотрела в зеркало. Несовпадение было очевидным.

Она встала и перевернула книгу так, чтобы совпадало. Легла обратно. Через минуту снова глянула в зеркало. Теперь не совпадала штора — в отражении она была сдвинута на несколько сантиметров левее.

Катя списала это на оптическую иллюзию. Старое стекло, неровности, преломление. Она задёрнула шторы полностью и уснула.

Ночью она проснулась от того, что в комнате было слишком тихо. Не тикали часы, не гудел холодильник на кухне, не шумела вода в трубах. Абсолютная, плотная тишина, как бывает только под водой.

Катя лежала, глядя в потолок, и чувствовала — что-то не так. Что-то изменилось, пока она спала. Она медленно повернула голову к зеркалу.

В отражении комната была похожа на её спальню, но не полностью. Появился стул. Деревянный, с высокой спинкой, он стоял в углу — там, где в реальности не было ничего. И на стуле кто-то сидел.

Катя не могла разглядеть фигуру в деталях — мутное стекло размывало контуры. Но она видела силуэт: человек, сидящий очень прямо, с руками на коленях. Неподвижный.

Она включила свет. Угол комнаты был пуст. Стула не было. В зеркале — тоже, теперь отражение показывало правильную картинку. Катя простояла минуту, глядя то в угол, то в зеркало. Всё совпадало. Кошмар, решила она. Просто кошмар.

Но на следующую ночь она проснулась снова.

На этот раз тишина была такой же — глухой, абсолютной. Катя не хотела смотреть в зеркало. Она лежала, стиснув зубы, уговаривая себя не поворачивать голову. Но периферийное зрение уже цепляло что-то неправильное в отражении. Что-то лишнее.

Она посмотрела.

Стул стоял ближе. Не в углу — посередине комнаты, между кроватью и стеной. И фигура на нём была чётче. Женщина. Старая женщина в тёмной одежде, с волосами, убранными назад. Она сидела так же неподвижно, руки на коленях, но теперь Катя различала лицо. Точнее, то место, где должно быть лицо, — мутное стекло превращало его в размытое пятно.

И тут фигура шевельнулась.

Чуть наклонила голову, как будто прислушиваясь. Катя перестала дышать. Она не мигала, не двигалась, она смотрела, как отражённая женщина медленно поворачивает голову — нет, не голову, шею, неестественно далеко — в сторону кровати. В сторону Кати.

Катя вскочила и включила свет. Комната была пуста. Зеркало показывало её саму — испуганную, с растрёпанными волосами, стоящую посреди спальни.

Наутро Катя позвонила внуку покойной. Номер был в объявлении о распродаже.

— Зеркало, — сказала она. — Что с ним не так?

Долгая пауза.

— Бабка перед смертью не отходила от него. Сидела перед ним часами на стуле. Разговаривала с кем-то в отражении. Мы думали — деменция.

— С кем разговаривала?

— Говорила, что видит свою мать. Мать умерла в семьдесят четвёртом году.

Катя хотела спросить ещё что-то, но мужчина вдруг сказал:

— Вы ведь не ставили его напротив кровати?

Катя промолчала.

— Она говорила, что мать приходит только ночью. И с каждой ночью садится ближе. Под конец бабка начала кричать. Говорила, что та уже не сидит на стуле. Что та стоит. Прямо за стеклом. И стучит.

Он отключился.

Катя весь день думала, что делать. Она могла вынести зеркало, разбить его, отдать кому-то. Но внутри сидело липкое чувство, что это ничего не изменит. Что дело не в зеркале. Что дело в том, что она уже видела.

Вечером Катя накрыла трюмо простынёй. Плотной, белой. Легла спать. Ночью проснулась в привычной тишине.

Простыня лежала на полу.

В зеркале стул стоял вплотную к стеклу. На стуле никого не было.

Катя не сразу поняла, что не так. А потом поняла.

Женщина больше не сидела. Она стояла. Прямо за поверхностью зеркала, так близко, что её размытое лицо почти касалось стекла изнутри. Катя видела тёмные провалы глаз, сжатую линию рта, руку, прижатую к зеркалу с той стороны.

И стекло еле заметно вибрировало. Как будто в него стучали.

Катя не могла пошевелиться. Она лежала и смотрела, как контур за стеклом становится всё чётче, как мутная плёнка — та самая, которую она не могла оттереть — истончается. Через неё проступали детали: пуговицы на кофте, седые волосы, глубокие морщины.

И глаза. Открытые, неподвижные, направленные точно на Катю.

Стекло треснуло. Тонкая линия прошла сверху вниз, и из трещины потянуло холодом — не сквозняком, а чем-то другим, чем-то, что пахло старостью, нафталином и сырой землёй.

Катя закричала и бросилась к двери. Выбежала из квартиры, спустилась к соседям, вызвала такси и уехала к подруге.

Утром она вернулась с двумя грузчиками. Зеркало стояло на месте. Трещины не было. Простыня аккуратно лежала на полу. Грузчики вынесли трюмо и погрузили в машину. Катя попросила отвезти его на свалку.

— Красивое же, — сказал один из грузчиков. — Может, продадите?

— Нет. Разбейте.

Они переглянулись, но спорить не стали.

Вечером Катя легла спать в пустой спальне. Стена, где стояло трюмо, была голой. Она закрыла глаза и почти уснула.

А потом услышала стук.

Тихий, мерный, терпеливый. Он шёл из стены. Из того места, где висело зеркало.

Катя открыла глаза и посмотрела на стену. В лунном свете она увидела то, от чего кровь застыла в жилах. На обоях, прямо на уровне лица, медленно проступал контур. Тёмный, влажный отпечаток ладони. Потом второй.

Изнутри стены кто-то пытался выйти.

И Катя поняла — мутная плёнка на стекле не была налётом времени. Она была барьером. А она его уничтожила.