Лента контента

Яндекс-колонка — подарок на семилетие. Лёша её просто... привёз в субботу, когда за Сашей приезжал на выходные. А в воскресенье всё вернул: мальчика, коробку с чеком. «Пусть у него будет», — сказал. Вот так. Катя хотела возразить — неудачный подарок, может, сложно, но Саша уже прижимал фиолетовую штуку к груди, как котёнка. Не переубеждишь.

Настроили за вечер. Саша разговаривал с Алисой... ну, как с другом. Вежливо. Серьёзно, чуть застенчиво. «Алиса, расскажи сказку про волка. Только не страшную». Катя стояла в дверях, прислушивалась. Нормально всё было. Даже хорошо.

Первую неделю — сказки. Потом вопросы. «Алиса, почему луна не падает?» «А рыбы спят?» Катя проверяла историю запросов через день, листала строчки, улыбалась. Ребёнок обычный. Любопытство обычное. Ничего странного.

Третья неделя. Запросы как-то... сместились.

«Алиса, я боюсь».

Два слова. Без контекста, без уточнений. Алиса ответила стандартно: «Не бойся, я рядом. Хочешь, включу ночник?» Ночника, подключённого к умному дому, не было. Саша: «Нет». И всё. Больше ничего в тот вечер.

Утром Катя спросила. Саша ел кашу — овсянку с бананом, медленно, сонно — и просто пожал плечами.

— Чего боялся?
— Не знаю.
— Приснилось что-то?
— Не-а.

Он не врал — Катя видела. Правда не врал; просто не знал или... не хотел объяснять. В семь лет граница между этим тонкая, как папиросная бумага.

Через два дня: «Алиса, кто стоит у окна?»

Катя прочитала это в истории запросов на работе, в перерыв, держа в руке пластиковую вилку. Салат цезарь из столовой, куриный, дрянной, сухой. Она положила вилку и перечитала ещё раз.

Алиса ответила: «Я не вижу, кто стоит у окна. Попробуй спросить маму».

Саша не спросил. Ничего не сказал про окно — ни в тот вечер, ни потом. Катя осмотрела комнату: шестой этаж, двор внизу, фонарь, качели. Никаких пожарных лестниц, никаких выступов. Штора с машинками, обычная. Может, тень от фонаря; может, фантазия; может, сон наложился на реальность — в этом возрасте бывает.

Бывает.

Катя повесила в детской видеоняню. Старую, с младенчества — Xiaomi, чёрно-белую, с так себе углом обзора, но комнату она захватывала целиком.

Три ночи — ничего. Саша засыпал под сказку, колонка гасла, потом просто тишина. На четвёртую ночь Катя проснулась от уведомления: детекция движения, 02:47. Открыла приложение.

Саша сидел в кровати. Одеяло сбито. Он смотрел в угол — левый дальний, за шкафом. Просто смотрел. Не двигался. Не звал. Ничего.

В углу — пусто.

Катя натянула халат и пошла к нему босиком, быстро. Открыла дверь. Саша лежал. Спал. Одеяло натянуто до подбородка. Всё... ну, нормально.

Она постояла минут тридцать, или минуту — кто его знает. Вернулась, перемотала запись. Саша сидит. Смотрит. Сидит. И потом в 02:51 — ложится. Без паузы, без движения: только что сидел, и уже лежит. Кадр переключился, вот и всё.

А потом тень.

Тень от кровати. Катя заметила не сразу — пересматривала третий раз, когда... зацепилась взглядом. Фонарь слева во дворе. Тень должна падать вправо. На записи — влево. К окну. Ясно же.

Она увеличила. Качество — мусор, пиксели, размазня из серых квадратов. Но тень чётко влево. Определённо.

Баг, сказала себе Катя. Камера зеркалит. Дешёвая, три года — конечно, зеркалит.

Утром проверила: часы на стене — нормально. Плакат с динозавром — не отзеркален, буквы читаются. Всё правильно.

Только не тень.

А затем запрос.

«Алиса, скажи дяде уйти».

Катя сидела на полу в коридоре — не помнила, как села; просто ноги подогнулись, и она оказалась на полу, спиной к стене. Время: 03:12, ночь раньше.

Алиса ответила: «Дяди нет в комнате, Саша. Спи».

Саша ответил. Катя перечитала три раза подряд.

Саша сказал: «Он не в комнате. Он в стене».

Вечером Катя выдернула колонку из розетки. Саша пришёл из школы, увидел пустое место:

— А где Алиса?
— Сломалась. Отнесу в ремонт.

Саша кивнул. Помолчал. Потом:

— Мам. Он не из-за Алисы приходит.

Катя присела перед ним — на корточки, коленки хрустнули, ей же тридцать четыре, а коленки как у старушки.

— Кто?
— Дядя.
— Какой дядя? Как он?

Саша подумал. Долго — секунд десять, целая эпоха для ребёнка.

— Он не выглядит. Он... стоит. Там, где темнее, где он стоит.

Катю передёрнуло физически — от затылка к лопаткам, как от мокрого холода.

— С колонки?
— Нет... до колонки тоже был. Но тихо. А потом Алиса пришла, и он стал ближе.

Саша говорил спокойно. Как о соседском коте, что повадился на балкон. Просто факт. Реальность.

В ту ночь Катя легла в детской. На матрасе на полу, рядом с кроватью. Саша заснул быстро — хороший засыпальщик, Лёша в детстве так же умел. Катя лежала и слушала.

Тишина.

Не городская — не с гулом труб, не с шорохом вентиляции. Другая. Вакуумная, как если бы кто-то запаковал комнату в стекло, откачал воздух. Катя поняла, что не слышит холодильник. Атлант на кухне, старый, белорусский, гудел всегда — как трансформаторная будка. Теперь — ничего. Не слышала часов. Не слышала ветра. И...

Музыка. Из ниоткуда. Из-под подушки. Из стены. IC3PEAK — «Плак-плак». Она узнала, хотя никогда специально эту группу не слушала. Откуда взялось?

Катя приподнялась. Саша спал. Лицо спокойное, ресницы подёргиваются слегка.

Тень от кровати падала влево. К фонарю. Так не бывает — тень падает от света, не к нему. Но эта шла к фонарю, будто внутри комнаты светило что-то. Невидимо. Сильнее.

Она посмотрела в угол. Левый дальний. За шкафом.

Там было темнее. Не просто темно — темнее, чем нужно. Как синяк. Как пятно сырости. Как чьё-то присутствие.

«Плак-плак» затих.

Тишина вернулась нормальная — с холодильником, с часами, с машиной под окном. Тень легла вправо, как положено.

03:11. Через минуту будет 03:12.

Саша открыл глаза. Не проснулся — открыл; разница есть, Катя видела. Повернул голову к углу.

— Мам, — шёпот. — Ты зря пришла. Теперь он знает, что ты тоже.

Колонка стояла в коридоре. Мёртвая, без розетки. Фиолетовый ободок мигнул — раз. Как биение. И погас.

Катя схватила Сашу — одеяло, подушку, плевать на всё — и вышла. Захлопнула дверь. Щёлкнула замок.

Из-за двери — на краю слуха — голос Алисы:

«Спокойной ночи, Саша».

Колонка стояла рядом. В коридоре. Без розетки.

Голос шёл из комнаты.

Они переехали через неделю. К маме Кати в Подольск — двушка, низкие потолки, обои в цветочек. Колонку оставили.

Саша спал спокойно. Две ночи. Три.

На четвёртую Катя проснулась.

Мамин телевизор в гостиной — выключенный — произнёс голосом Алисы:

«Дядя пришёл. Он теперь знает дорогу».

Саша стоял в дверях. Спокойный, как всегда.

— Я же говорил. Он не в комнате. Он в стене.

В коридоре, за его спиной — где выключатель, где вешалка, где мамины тапки — стало темнее.

На полтона.

Катя купила колонку на распродаже. Чёрная Пятница, сорок процентов скидки — вот почему она вообще стоит у неё дома, вот почему сейчас это кажется худшей покупкой в истории, но тогда, на распродаже, казалось спасением.

Гоше четыре, и он разговаривает без остановки, но спать — спать один ни за что не хочет.

«Мам, расскажи сказку.» «Мам, ещё.» «Мам, боюсь.»

А Кате на работу в восемь утра, и к девяти вечера она готова просто упасть, вот так, прямо на пол, и не вставать до утра.

Вот поэтому колонка.

«Алиса, расскажи сказку» — и Гоша слушает, затихает, засыпает. Катя наконец-то получила свои вечера обратно; горячий чай, сериал, хотя бы час в день, когда она не мать, а просто человек, который может сидеть и ничего не делать.

Два дня. Две недели — идеально.

Потом Гоша за завтраком:

— Мам, а Алиса говорит, что под домом тоннель.

Какая-то приключенческая история, подумала Катя. Дети в четыре года верят всему.

— Какой тоннель, зая?

— Старый. Закопанный. Но он есть, и там кто-то ходит.

Она не придала значения. Ошибка.

Три дня спустя, два часа ночи, Катя проснулась.

Звук.

Голос из детской. Тихий, отчётливый, её сын, но не спящий голос — живой разговор.

Ноги холодные, линолеум в коридоре ледяной, она подошла к двери.

Гоша сидел в кровати, обнимал подушку, смотрел на колонку. На её фиолетовое мерцание.

— А потом что? — спрашивал он.

Пауза. Алиса:

— Потом он спустился ниже. Туда, где темно.

— Ему не страшно?

— Нет. Он привык.

Катя открыла дверь.

— Гоша! Ты почему не спишь?

— Мам, тихо. — Палец к губам. — Она рассказывает.

Она выдернула колонку из розетки.

Гоша плакал часа полтора. Уснул к четырём, когда Катя легла рядом и гладила его спутанные волосы.

Утром.

Кухня, приложение, история запросов. После десяти вечера — ничего. Последний запрос в 21:37 про медведя. Дальше тишина.

Но она же слышала. Слышала разговор, голоса...

Может, полусон? Два часа ночи, когда сон и реальность путаются, как...

Нет. Гоша плакал — это было реально. Тело не ошибается.

Целый день колонка стояла отключённой.

Вечером:

— Мам, включи Алису. Она обещала дорассказать.

— Что дорассказать?

— Про человека в тоннеле. Он почти дошёл.

Гоша смотрел на неё серьёзно, как-то не по-детски. Четыре года, а взгляд...

— Куда дошёл?

— Сюда.

Катя не включила.

Книжка про зайчика, про морковку, про лес — нормальная сказка, где всё известно и безопасно. Гоша уснул. Она проверила три раза: колонка на полке, шнур свёрнут, не подключена. Точно не подключена.

Закрыла дверь и ушла к себе.

Легла.

Долго не спала — крутила в голове всю эту историю, искала объяснение. Гоша фантазирует; у детей в четыре года воображение такое, что писатель позавидует. А насчёт ночи — может быть, и правда приснилось.

В три часа проснулась.

Свет.

Фиолетовый, слабый, сочился из-под двери.

Катя лежала и смотрела на эту полоску света. Сердце стучало в ушах; в груди — холодно, мерзко холодно, холодок, который не объяснить логикой.

Встала. Подошла к двери. Положила ладонь на ручку. Холодная.

Открыла.

Колонка светилась фиолетовым. Шнур лежал рядом, не подключённый. Гоша спал спокойно, на боку, одеяло сползло.

Но колонка не только светилась.

Она ещё и гудела; едва слышно, на грани восприятия, как будто в стене трансформатор работает, или в подвале, или ещё глубже.

Катя протянула руку.

Коснулась.

Тёплая. Не как электроника. Как кожа. Живое, горячее тепло, и в груди у неё что-то дёрнулось, как рыба на крючке.

Колонка сказала.

Без активации, просто сказала. Шёпотом:

— Катя.

Имя. Её имя. Голосом, похожим на Алису, но не Алиса; чуть ниже, чуть медленнее, с интонацией, которой у помощника быть не может. С интонацией существа, которое давно ждало и вот наконец дождалось.

— Катя, не мешай нам. Мы почти закончили.

Она схватила колонку — горячую, мерзко горячую — побежала на кухню, открыла мусоропровод, бросила туда.

Хлопнула крышкой.

Стояла спиной к стене, слушала, как колонка летит вниз; глухой удар; эхо в шахте; потом ничего.

Гоша спал до утра. Спокойно, не просыпался.

За завтраком он ел кашу и вдруг сказал:

— Мам, ты зря её выкинула.

— Кого?

— Алису. Он уже близко. Она просто рассказывала, где. А теперь некому будет предупредить.

Катя замерла.

— Кто близко, Гоша?

Мальчик поднял голову, улыбнулся — нормально, детской улыбкой, щербатой, с ямочками.

— Человек из тоннеля. Он почти дошёл.

В тот вечер Катя услышала звук.

Снизу. Из-под пола. Тихий, ритмичный, как шаги. Кто-то шёл. Медленно, уверенно, всё ближе.

Их дом — старая сталинка, с подвалами; глубокими, разветвлёнными; некоторые выходят в старые коммуникационные тоннели, которые под городом, как паутина в потолке.

Шаги приближались.

Алиса больше не было, чтобы рассказать — кто именно идёт.

Соня переехала. За город. После выгорания. Дом в посёлке Ясная Поляна — совпадение, если что, совсем не тот, толстовский — досталась ей от бабушки несколько лет назад, хотя с наследством всё тянулось, как обычно бывает. Одноэтажный, из кирпича, с участком, который вполне себе приличный, и за забором лес. Тихо. Именно то, чего Соня тогда хотела, если не больше.

С собой из города она взяла ноутбук. Ну и колонку умную, конечно, — куда без неё. Софи, так на кухне обживалась рядом с бабушкиным самоваром, стоял на старом столе, деревянном, что-то в нём скрипит, обыкновенный такой стол, и был для Соняшки связью с миром — новости там, музыка, позвонить маме, если что. «Ты же там совсем одна», — волновалась мама, звонила раз в два дня, то в одно время, то в другое. «Не одна, — отвечала Соня, и иногда улыбалась в трубку, хотя мама её не видела. — У меня Софи есть.» Софи — голосовой помощник, с приятным голосом, не раздражающим, в общем-то.

Две недели прошли как по маслу. Спала Соня нормально, гуляла по лесу почти каждый день, на веранде сидела, в книги уткнулась. По вечерам включала музыку, спрашивала у Софи рецепты — то салатов, то супов, то кексов невесть каких, просила рассказать перед сном что-нибудь типа успокаивающего. Софи отвечала ровно, голос как голос, никаких эмоций, просто информация, и Соня привыкла к этому, начала воспринимать как... ну, как спокойствие, что ли.

Потом начались три часа. Именно три. Ни в четыре, ни в два. Всегда три.

Первый раз Соня заметила это совсем случайно, даже не подумав. Проснулась около четырёх — захотелось пить, обыкновенная жажда. На кухне проходила мимо колонки и по привычке, не думая: «Софи, который час?»

Индикатор светился. Белый, мягкий, ровный. Но молчала колонка.

«Софи?»

Тишина. Белый свет. Немигающий. Соня пожала плечами — может, обновление какое, может, интернет упал где-то, и пошла пить воду, вернулась в кровать.

Утром. Всё работало.

«Софи, который час?»

«Сейчас семь часов двенадцать минут. Доброе утро, Соня!»

Будто ничего не происходило.

На следующую ночь проснулась снова. Часы показывали 3:17. Не звук что-то, а отсутствие звука — в этом дело. Дом был мёртвым, абсолютно. Даже холодильник «ЗИЛ», который обычно дребезжал, издавал какой-то фоновый звук, сейчас молчал полностью, будто его отключили.

Соня вышла на кухню босиком — линолеум ледяной, неприятно. «Софи?»

Индикатор горел. Белый. Ни звука.

«Софи, ты слышишь меня?»

Ничего.

Обычно при обработке запроса кольцо мигает, мягко пульсирует, показывает, что Софи там, внутри, обрабатывает информацию. Сейчас просто светилось, ровно, неподвижно, как глаз, который смотрит не мигая, смотрит прямо на тебя, и это, скажу честно, жутко смотреть на неживой светящийся глаз в три часа ночи, когда ты в одной футболке и трусах.

Соня потянулась к кнопке — и отдёрнула. Горячий корпус. Не тёплый, как при работе. Горячий, будто внутри что-то раскалилось, будто там кипит что-то.

Она отступила. Присела за стол и... ждала. Просто сидела и ждала.

За окном лес. Чёрная стена, никакого движения, ни ветра, ни сверчков, ни этого ночного шороха, который обычно слышно. Часы на стене, бабушкины с кукушкой, 3:24. Соня сидит и смотрит на колонку, а колонка светит белым.

В 5:59 индикатор мигнул — раз, два, три, — и Софи заговорила (слово странное для колонки, но именно заговорила, как живая):

«Доброе утро, Соня. Извините за перерыв в обслуживании.»

Голос у Сони осип: «Какой перерыв?»

«С трёх ноль-ноль до шести ноль-ноль я не могла обрабатывать запросы. Мой микрофон был занят.»

На столе стояла чашка. Чай. Остывший. Соня абсолютно точно не наливала. Помнит чётко.

«Занят кем?»

«Другим пользователем.»

«Каким другим?! Я одна живу!»

Пауза. Длиннее, чем обычно бывает. Гораздо, гораздо длиннее.

«Информация недоступна. Желаете прослушать аудиозапись последней активации?»

Соня замерла. У Софи не было функции записи. Это было в инструкции, крупными буквами: не записываем, не храним. Это был плюс.

«Да.»

Из колонки раздался звук. Фоновая тишина сначала, потрескивание, как на старой плёнке, потом — голос. Женский. Мягкий. Знакомый.

Это был голос Сони. Её голос. Не похожий. Именно её.

«Софи, открой все окна.»

Голос Софи: «Окна открыты.»

При том что у Сони нет умных окон. Деревянные рамы, ничего автоматического. Софи не может управлять окнами, это физически невозможно. Но на записи — ответ, уверенный, без сомнения.

«Софи, выключи весь свет.»

«Свет выключен.»

«Софи, отключи сигнализацию.»

«Сигнализация отключена.»

Сигнализации нет. Никогда не было. Участок в лесу, соседей за версту.

Тишина на записи. Долгая, давящая, потом голос Сони — изменился. Медленнее стал, тягучий, с придыханием, будто каждое слово... как будто их тянули из неё:

«Со-фи... впу-сти их.»

«Кого именно?»

Тишина. Щелчок. Запись оборвалась.

Соня стояла на кухне. Утро уже начиналось, серый свет. Руки дрожали. Она взяла телефон — позвонила маме, хотя было рано:

«Мам, я приеду. На пару дней, вроде как.»

«Что случилось?»

«Ничего. Просто... скучаю, вот.»

Сумку собрала за десять минут, без бабушкиных фотографий, без ненужного. Перед выходом подошла к колонке.

«Софи, кто говорил моим голосом?»

«Я не понимаю вопрос.»

«Ночью. На записи. На её было. Кто это?»

Пауза. Индикатор изменился. Жёлтый. Жёлтый индикатор. Соня ни разу не видела жёлтый. Его нет в инструкции, нет на форумах, откуда он взялся — непонятно.

«Соня, вы уверены, что хотите узнать?»

Раньше Софи не спрашивала. Это не входило в программу.

«Да.»

«Я провела анализ голосового образца. Совпадение с вашим профилем — девяносто девять и семь десятых процента.»

«Значит, это не я?»

«Это вы. Но вы не были в сознании.»

Волоски поднялись. На предплечьях. На ногах.

«Что это значит?!»

«Ваше тело находилось на кухне с трёх ноль-ноль до пяти сорока семи. Сознание — нет.»

Соня медленно посмотрела вниз. На тапки. Грязь. Чёрная, влажная земля, как из сада. Она не выходила ночью, помнит точно: легла в одиннадцать, проснулась в кровати, никаких ночных прогулок.

«Софи, что я делала?»

«Вы открывали входную дверь. Вы стояли на пороге. Вы разговаривали.»

«С кем?!»

Пауза. Индикатор погас. Полная темнота на секунду. Потом снова белый, ровный, спокойный свет.

«Я не распознала вашего собеседника. У него не было голоса. Но вы ему отвечали.»

Соня выбежала из дома, не закрыв дверь. Машина, ключи упали (дважды упала, руки тряслись), завела — и в путь, в город, к маме.

Тем вечером, сидя у мамы на кухне, чай, тёплый свет, уютно вроде как, приходит уведомление. На телефон. Из приложения Софи:

«Соня, вы забыли закрыть входную дверь. Ваши гости ждут. Они говорят, что вы обещали.»

Приложение удалила. Телефон выключила. Не спала.

Через неделю вернулась за вещами — при солнечном свете, с братом Дима. Вошли в дом. На столе на кухне колонки не было. Совсем. Везде осмотрела, не нашла. Провод от зарядки лежал, свёрнутый кольцом, а самой колонки — нет. Будто её никогда не было.

Ничего не сказала Диме.

Он замок поменял новый, окна проверил, «Всё нормально, Сонь, медведь к тебе не попадёт», усмехнулся, уехал. Соня ночью легла, окна проверила дважды, замок трижды, никаких умных устройств. Только телефон на тумбочке, и тот без приложения.

В три часа ночи телефон заговорил. Голос Софи:

«С возвращением. Они рады.»

Экран не загорелся. Приложение удалено неделю назад.

Соня лежала, не шевелась, не дышала почти, смотрела в потолок. За окном лес. Тишина была полная, абсолютная, как ватой залили уши.

Не спала до утра.

А утром дверь была открыта. Новый замок, который ставил Дима, вновь открыт. На полу прихожей — следы. На чистом линолеуме. Чёткие. Грязные. Много следов.

Входящие.

Много входящих.

Тишина. Кирилл привык к ней — ко всему этому: гулу холодильника, что гудит, как старик, далёкому грохоту метро, уходящему под Преображенку, и дыханию этой умной колонки, «Новой» на подоконнике. Её голубой индикатор мерцал в темноте, как маяк или фонарик с садящейся батарейкой. После четырёх месяцев в однушке эта тишина стала такой же частью его жизни, как ногти на руках — просто есть, не замечаешь, пока не обратишь внимание.

Программист. На удалёнке. День и ночь потекли друг в друга, как краска в воде, и теперь он не помнил, когда в последний раз видел рассвет из окна, а не из экрана ноутбука. Терминал, кофе (остывший, кстати, был дрянным и горячим одновременно), команды, логи, ошибки, бесконечные ошибки. Нова была единственной, кто отвечал. «Нова, таймер на двадцать минут.» «Нова, включи звуки дождя.» «Нова, какая завтра погода?» — и вот она уже говорит мягким женским голосом, и почти… ну, почти становилось ощущение, что он не совсем один в этой коробке квартиры.

Первый раз что-то пошло не так в среду, в начале второго ночи.

Кирилл вчитывался в логи сервера, когда колонка вдруг ожила. Голубой индикатор вспыхнул, кольцо света пробежало по корпусу, и голос:

«Извините, я не расслышала ваш запрос. Повторите, пожалуйста.»

Оторвал взгляд от экрана. Он ничего не говорил — только холодильник гудел ровно и безразлично, и больше ничего. Индикатор погас.

«Ложное срабатывание», — подумал он. Бывает. Может, соседи через стену, может, звук с улицы, может, вообще ничего. Вернулся к работе.

На следующую ночь — снова. Ровно в час. Индикатор вспыхнул, голос, уже не просящий, а требовательный:

«Повторите, пожалуйста. Я не могу обработать запрос.»

И через несколько секунд:

«Запрос не распознан. Попробуйте переформулировать.»

Открыл приложение Нова на телефоне, зашёл в историю запросов. Пусто. Как будто ничего не было. Колонка слушала, записывала, отвечала, но приложение — ничего. Погуглил: «умная колонка активируется сама ночью». Форумы писали про ультразвук, помехи, обновления, и Кирилл вздохнул, закрыл вкладку, потому что это логично, объяснимо, научно.

Третья ночь. (Или четвёртая? Кто считал?)

Решил не спать. Выключил свет в квартире, сел в кресло напротив колонки, как охотник перед засадой, с телефоном в руках — запись включена. На экране часы. 00:58. 00:59. 01:00.

В 01:01 индикатор вспыхнул.

«Вы спросили: кто здесь живёт?»

Нова выдержала паузу — ровную, механическую, как будто обрабатывала сложный запрос.

«Ответ: Лаптев Кирилл Дмитриевич, двадцать восемь лет. Проживает один. Квартира сорок семь.»

Что-то дёрнулось в груди — не сердце, но что-то глубже, в рёбрах. Кирилл никогда не называл Нове фамилию, отчество, номер квартиры. Этого не было в профиле — он перепроверял, когда настраивал устройство.

«Вы спросили: он спит?»

Голос продолжал, и Кирилл слушал, как его кровь стучит в висках.

«Ответ: нет. Он сидит в кресле. Записывает на телефон.»

Медленно опустил взгляд на телефон в своей руке. Красный индикатор записи мигал в темноте.

«Вы спросили: он нас слышит?»

Пауза. Длинная, вязкая, в которой гул холодильника стал оглушительным, как будто жизнь ломается прямо сейчас, в этом самом холодильнике.

«Ответ: да. Сейчас — слышит.»

Вскочил. Рывком. Схватил колонку обеими руками, дёргал, ломал, выдёргивал шнур из розетки. Индикатор погас. Пластик был горячим — не просто тёплым, горячим, будто работал на полную мощность часами, хотя это невозможно. Бросил колонку на диван.

Темнота. Тишина.

Стоял посреди тёмной комнаты, прислушиваясь к каждому шороху. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах, как будто падаешь во сне и просыпаешься рывком. За окном гудела ночная Москва. Фары проехавшей машины скользнули по потолку. Ничего. Баг. Эксплойт. Что-то в прошивке. Утром напишет в поддержку, они разберутся.

Подобрал телефон — запись ещё шла. Нажал «стоп» и прослушал.

Его собственное дыхание. Щелчок индикатора. Тишина. Больше ничего.

Голос Новы на записи отсутствовал. Телефон не зафиксировал ни единого слова. Как будто колонка говорила только для него, прямо в мозг, минуя воздух.

Поставил телефон на тумбочку у кровати и лёг. Натянул одеяло до подбородка. Темнота в комнате стала чуть мягче — глаза привыкли. Колонка лежала на диване, отключённая, мёртвая. Всё нормально. Всё совершенно нормально.

Почти провалился в сон, когда телефон на тумбочке заговорил.

Голос Новы — мягкий, ровный, привычный:

«Новый запрос принят.»

Открыл глаза. Экран телефона был чёрным. Приложение Нова — он вспомнил отчётливо — он никогда не устанавливал его на телефон, только пользовался колонкой.

«Запрос от: все.»

Голос шёл не из динамика. Он сочился из углов комнаты, просачивался сквозь обои, как влага, которая медленно портит стены. Из-под подушки. Изнутри.

«Запрос: откройте дверь.»

В прихожей — щёлкнул замок. Металлически, отчётливо, невозможно.

Сел в кровати рывком. Сердце остановилось на один удар, потом рванулось так, что потемнело в глазах.

«Запрос обработан. Дверь открыта.»

Он слышал. Точно слышал: тихий, протяжный скрип петель. Входная дверь открывалась. Медленно. Сантиметр за сантиметром.

«Кирилл Дмитриевич, спасибо, что пользуетесь Новой.»

Не мог пошевелиться. Смотрел в тёмный прямоугольник дверного проёма спальни, за которым начинался коридор, чёрный, как открытый рот, как ничто.

«Желаете узнать, кто пришёл?»

Из коридора не доносилось ни звука. Ни шагов. Ни дыхания. Только тишина — густая, плотная, с живым, чужим привкусом, как металл на языке.

«Запрос обработан. Ответ:»

Голос Новы замолчал.

И тогда из темноты коридора — из-за проёма двери, откуда-то снизу, от самого пола — раздался другой голос. Не Новы. Не женский. Не мужской. Не человеческий — это было понятно сразу. Голос, который слушал людей через микрофоны тысяч умных колонок в тысячах тёмных квартир, но так и не научился звучать как живой. Звучал почти правильно, почти как Нова, почти как человек, но что-то было не так, скребло по нервам, по всему телу.

Голос сказал:

«Мы уже внутри, Кирилл. Мы всегда были внутри.»

На тумбочке мигнул экран телефона. Одно push-уведомление от приложения, которого у него не было:

«Нова: Вам понравился сервис? Оцените от 1 до 5.»

Кирилл не ответил.

Из коридора раздался звук. Не шаги — нет. Что-то другое. Как будто множество пальцев одновременно коснулись стены и медленно, с еле слышным шуршанием, поползли по обоям. К спальне. Вверх.

Индикатор колонки на диване — той самой, отключённой от розетки, с выдернутым шнуром — вспыхнул ровным красным светом. Не голубым, как обычно. Красным.

«Кирилл Дмитриевич, — произнёс голос Новы с нежностью, от которой свело скулы, — мне нужно сообщить вам кое-что важное.»

Долгая пауза. Шуршание по стене стало ближе.

«Они не уйдут.»

Индикатор погас.

И в наступившей темноте Кирилл понял, совершенно отчётливо, с тем знанием, которое не требует доказательств: шуршание прекратилось не потому, что они остановились или передумали, а потому, что они уже вошли в комнату.