Лента контента

История забывает теории не потому, что они неправильные. История забывает их потому, что они опережают свою эпоху. Виктор Шкловский был похоронен в памяти на 60 лет. А потом его вырыли из земли, и выяснилось, что он все это время был совершенно живой.

Шкловский писал о том, что цель искусства — не выразить смысл, а разрушить привычку к смыслу. Искусство работает через остранение: делает знакомое незнакомым. Забытое произведение просыпается, потому что читатель забыл, как его читать. И вдруг видит его заново.

Этот постулат казался странным в 1920-е годы, когда все говорили о Смысле, о Революции в смысле, о том, что искусство должно быть ясным и понятным. Шкловский говорил: ясное и понятное — это мертвое. Мертвое потому что автоматизированное. Мы видим без того чтобы видеть. Слышим без того чтобы слышать. Искусство убивает это омертвение.

Потом пришли семиотики, потом лингвисты, потом деконструктивисты. И все они тихо цитировали Шкловского, не называя его. Потому что он был запрещенным в советских учебниках, недопустимым в американских. Формализм звучал слишком формально, слишком холодно.

В 2021 году молодой профессор из Стэнфорда Марк Циммерман опубликовал новый перевод Шкловского. И вдруг то, что было формальной теорией, стало живым искусством мышления. Оказалось, что Шкловский писал с огромной теплотой, с любовью к тому, что ломал. Он был лириком, а не роботом.

Теперь его переводят, цитируют, преподают. А СССР, где он жил, давно развалился. Шкловский выиграл время.

Российские архивисты обнаружили в Санкт-Петербургском государственном университете забытый дневник Михаила Бахтина за 1927–1929 годы. Дневник не публиковался, потому что казался... ну, не очень важным. Там нет философских трактатов. Там записи того, что видел человек вокруг себя.

Первая запись от марта: «Слышу из соседней комнаты. Жена требует. Голос его — отчаянный. Это же диалог! Не согласие, не спор в смысле обмена аргументами. Это два человека, существующих одновременно в одном пространстве». Потом несколько страниц о том, как в коридоре общаги поругались два студента-филолога.

Важнейший момент. Бахтин записал их разговор почти дословно. Что поражает? Это не классический литературный диалог. Это осколки. Недосказанность. Один говорит одно, другой мимо проходит, третий встревает с совсем другой идеей. И Бахтин понял: вот это и есть живая диалогичность! Не то, что в романах у Достоевского, а именно это — многоголосица, когда каждый существует в своем отношении к миру, и эти отношения никогда не сойдутся в одну точку.

Литературоведы в шоке. Теория диалогизма — это не результат кабинетных размышлений. Это результат слушания. Бахтин был внимателен, как кот, как шпион почти. Записывал сплетни, конфликты, любовные объяснения. И из этого получилась одна из самых мощных теорий XX века.

Архив обещает опубликовать полный дневник до конца 2027 года. Потому что сейчас это просто блокнот. Но какой блокнот.