Лента контента

В чужом саду цветет сирень.
Я прохожу. Не наклоняюсь.
Чужая тень, чужая лень,
чужие окна — я прощаюсь

не с домом этим, не с тобой,
а с тем, что мне когда-то снилось:
с горячей вечера каймой,
с тем, что почти уже случилось.

Калитка скрипнула. Постой.
Никто не вышел. Это ветер.
Я знаю все про дом пустой,
про то, как пахнет на рассвете

остывший чай и табака
последний выдох на перроне.
Моя дрожащая рука
твоей — теперь — не вспомнит. Кроме

того, что было между «да»
и «нет» — там целая дорога.
Над крышей — синяя звезда
горит — и смотрит очень строго.

А я иду. И не глядеть —
теперь уменье. Не глядеть —
почти искусство. Уцелеть —
почти молитва. Уцелеть.

И если кто-нибудь спросит:
— Где вы тогда, в июне, были? —
я промолчу. Сирень молчит.
И те, что вместе с нами пили

на Моховой дешевый чай,
уже не вспомнят, что мы пили.
Так вот — простите. И прощай.
И те, что не любили — были.

И были те, кто не любил
ни сада этого, ни дома,
ни этих сумерек, ни пыль,
на подоконнике знакомом.

А я любила. Не скажу —
кого, когда, какого года.
Я просто мимо прохожу.
Калитка. Ветер. И свобода

такая горькая, что грудь
не умещает этой ноши.
Сирень. Сирень. И где-нибудь —
еще один такой же — кто же?

Еще один — пройдет. Не зря
я помню этот час вечерний.
Сирень в чужом саду — заря
моих, давно отцветших, терний.