Лента контента

Бессонной раковиной вслушиваюсь в ночь,
в ее глухой, безлиственный прибой.
Мне некому, мне нечем здесь помочь —
лишь тонкий гул, натянутый струной.

Как холодно. И медленно светло.
И воздух — как разбитое стекло,
и каждый вдох прозрачен и остер,
и в горле соль, и на губах — простор.

Я слово позабыл. Оно ушло
в тот полый свод, где ласточки и тьма,
где имя каждой вещи тяжело,
как в житницах непрожитых зима.

Но раковина помнит. В ней вода
шумит, как кровь, — и не пройдет вовек.
И маленькая, поздняя звезда
в нее войдет, как в море — человек.

О, дай мне снова медленную речь,
тягучий мед гудящей тишины,
чтоб этот гул — суметь и уберечь,
и донести до утренней волны.

Мы — только известь, олово и соль,
мы — раковины на морском ветру.
И времени тяжелую юдоль
мы, как прибой, расслышим поутру.

Я раковина без жемчужин,
я дом, где не бывал жилец,
и мне рассвет уже не нужен —
я сам себе и шум, и жнец.

Кто положил меня на отмель,
кто гул вселенной в горло влил?
Я — выпуклая, темная подробность
того, что кто-то говорил

и не договорил. Над крышами
плывет латунная заря,
и воздух — будто кем-то слышанный,
но не дослушанный — горя

невидимым, прозрачным жаром,
стоит, как столп, как тишина
над крымским каменистым шаром,
где вечность каждому дана

по горсти — соли, света, гула.
И я беру свою. Беру.
И ничего не обмануло —
ни море с вечера к утру,

ни птица, павшая на палубу,
ни корабельная труба,
ни ласточка, что в горле плакала,
когда ломалась мне судьба.

О, как тяжел мой легкий короб!
Как узок мой широкий вход!
Я — гул, я — выдох, я — за коробом
еще не сказанных длиннот.

Приблизь меня к губам, прохожий,
дыши в меня — и ты поймешь:
я — речь, на раковину похожая,
и звук во мне — не мой. Чужой.

И оттого — родней и горше,
и оттого — звончей и злей.
Я — пустота. Но ты не больше,
чем шум прилива в горле ей.

И если кто-нибудь однажды
меня поднимет, и к виску
прижмет — он не услышит жажды,
он не услышит и тоску,

а только — медленное, длинное,
как выдох мраморных колонн,
как море, ставшее единственным,
как небо — в которое влюблен

тот, кто его уже не видит.
И это — больше, чем ответ.
И это — то, что не обидит
ни мертвых, ни живых. Ни свет

не обличит, ни мрак не спрячет.
Я — раковина. Я — простой
изгиб, в котором кто-то плачет,
и этот кто-то — голос мой.