Лента контента

Океан ходил за бортом черными горами. «Атлантис» шел обратно — тем же путем, каким недавно нес на себе довольство и сигарный дым, шел в Новый Свет, и в глубоком трюме его, в просмоленном ящике из-под английской содовой, ехал тот, кого еще две недели назад называли господином и кланялись ему до пояса.

А наверху жили.

Наверху, за толстым зеркальным стеклом, оркестр все так же изгибался над скрипками, и пары все так же скользили по вощеному паркету — та самая нанятая влюбленная пара, красивый и покорный, которой давным-давно опостылело притворяться, что она пьяна счастьем. Их корабельная компания перекупала из рейса в рейс, как перекупают мебель. Никто из танцующих не думал о ящике внизу. Да и зачем.

Вдова же сидела в отведенной ей каюте второго — второго! — класса, и это унижение было ей едва ли не горше самой смерти. Она это чувствовала неотчетливо, как чувствуют сквозняк, не понимая, откуда дует. Еще недавно перед нею растворялись двери, метрдотель сгибался вопросительным знаком, и вся вселенная казалась устроенной удобно и разумно, как каюта-люкс: с ванной, с электрическим камином, с кнопкой, вызывавшей человека. Стоило нажать — и человек являлся. Теперь она нажимала, и никто не шел. Или шел, но не сразу, и не так.

Дочь молчала. Всю дорогу молчала, глядя в мутный иллюминатор, за которым не было ничего, кроме воды и неба, слитых в одну свинцовую скуку.

А в трюме было холодно и пахло сельдью, машинным маслом и еще чем-то — тем сладковатым, что не выветривается. Ящик поставили криво, между корзинами с апельсинами и тюками почты. Матрос, приставленный вниз, поначалу крестился, проходя мимо, а на третьи сутки уже сидел рядом, на перевернутом бочонке, и чистил апельсин, роняя корки прямо на крышку. Ему было все равно. Мертвый американец был для него не страшнее ржавой лебедки. «Небось богатый был, — думал матрос лениво, обсасывая дольку. — А толку-то. Селедкой пахнешь теперь, как и все».

Так они и плыли.

Один — вниз головой в тесноте, засыпанный льдом, который приходилось менять, и лед этот таял, стекал тонкими струйками, и струйки эти уходили в железный пол корабля, чтобы там, ниже, слиться с той бездной, над которой все держалось.

Другие — наверху, в свете и в музыке, поверх бездны, отделенные от нее только сталью в два пальца толщиной.

На шестой день был шторм.

«Атлантис» кряхтел всеми своими заклепками, взбирался на волну и падал в яму, и в эти минуты падения у пассажиров обрывалось внутри что-то — то самое, чем человек цепляется за жизнь. Дамы визжали и смеялись, притворяясь, что им весело. Мужчины крепче держали бокалы. А капитан, рыжий человек чудовищной величины и грузности, похожий на огромного идола, редко показывавшийся людям, сидел наверху, в своей таинственной каюте, и слушал воющую сирену, и ему одному было ведомо, как тонка эта сталь и как глубока эта черная вода.

Вдове же в ту ночь приснился муж. Будто он вошел — живой, свежий, в белом фраке, с крахмальной грудью, — вошел и спросил, отчего его положили так неудобно и почему пахнет рыбой. Она хотела ответить, что это не она, что так распорядились, что нынче все против нее, — но язык не слушался, и муж, не дождавшись, повернулся и пошел прочь, все уменьшаясь, пока не сделался с апельсин, с горошину, с точку. И — исчез.

Она проснулась. Качало. Где-то плакал ребенок в третьем классе — эмигрантский, чумазый, никому не нужный, кроме своей матери, и оттого, может быть, самый счастливый на всем корабле.

А Дьявол?

Дьявол, громадный, как утес, следивший со скалистых ворот двух миров за кораблем, уходившим в ночь и вьюгу, теперь провожал взглядом тот же корабль, возвращавшийся назад. И, надо думать, усмехался — если умеют усмехаться утесы. Ему было решительно все равно, в какую сторону идет «Атлантис». Он видел не корабль. Он видел то, что под ним и над ним: тонкую полоску огней, дрожащую между двумя безднами, — водяной внизу и звездной вверху, — и людей на этой полоске, которые ели, пили, танцевали, кланялись и презирали друг друга, и совершенно не желали знать, что везут в трюме и что ждет каждого из них в конце любого рейса, хоть туда, хоть обратно.

Пароход пришел в порт серым утром.

Ящик выгрузили первым — так, без музыки, между почтой и апельсинами. Носильщик в кожаном фартуке крякнул, поднимая один конец, и сказал напарнику что-то, от чего оба засмеялись. Потом ящик поставили на подводу.

Лошадь была старая. Она переступила с ноги на ногу, тряхнула гривой и пошла, и цокот ее копыт был единственной музыкой, провожавшей господина из Сан-Франциско к дому, которого он, в сущности, никогда и не имел. Дождь моросил. Город просыпался, зажигал витрины, спешил по своим делам, и никому, ровно никому не было дела до подводы, свернувшей в мокрый переулок.