Лента контента

Сегодня исполняется 493 года со дня смерти человека, которого вы, скорее всего, никогда не читали. И тем не менее вы знаете его наизусть. Не верите? Тогда объясните, откуда у Толкина взялось кольцо-невидимка.

Ludovico Ariosto. Итальянский поэт, придворный дипломат, вечно недовольный жалованьем чиновник герцога Феррарского. Родился в 1474-м, умер 6 июля 1533-го. Написал одну книгу. Всего одну — но такую, что её тень лежит на всей фэнтези-литературе до сих пор, просто мало кто об этом задумывается.

При жизни Ариосто вовсе не мечтал о вечности: он тридцать лет мотался по поручениям кардинала Ипполито д'Эсте, вытрясал деньги на военные нужды, улаживал распри мелких феодалов, а поэму писал урывками, между дипломатическими депешами и — чего уж там — жалобами на низкое жалованье, которые сохранились в его письмах и по сей день читаются как отдельный, весьма едкий литературный жанр.

«Неистовый Роланд» — вот эта самая книга. Формально — продолжение чужого недописанного романа Маттео Боярдо. По факту — нечто гораздо большее: 46 песен, тысячи строк октавами, десяток сюжетных линий, которые Ариосто плетёт параллельно, обрывая одну на самом интересном месте и перескакивая к другой. Знакомый приём? Джордж Мартин, привет.

Совпадение? Едва ли.

Этот метод в литературоведении называют entrelacement — переплетение, — и придумал его вовсе не Ариосто, но именно он довёл технику до совершенства, заставив читателя XVI века (человека, у которого, замечу, не было ни телевизора, ни закладок, ни функции «продолжить чтение») держать в голове одновременно историю обезумевшего от любви рыцаря, странствия воительницы Брадаманты, осаду Парижа сарацинами и похождения летающего гиппогрифа — и при этом не запутаться. Сегодня так строят сериалы. Тогда это было почти безумием в буквальном смысле слова — и, что характерно, безумие было главной темой самой поэмы.

Орландо, тот самый Роланд из «Песни о Роланде», в поэме Ариосто сходит с ума от неразделённой любви к Анджелике. Буквально теряет разум: бегает голым по лесу, вырывает деревья, крушит всё на пути. И вот тут начинается самое интересное. Чтобы вернуть герою рассудок, паладин Астольф летит на Луну верхом на гиппогрифе (потом пересаживается на огненную колесницу пророка Илии — долго объяснять), находит там долину, где хранится всё, что люди теряют на земле, включая разум, и приносит утраченный рассудок Орландо обратно в запечатанном сосуде. Буквально даёт понюхать — и герой приходит в себя.

Разум в бутылке. XVI век. Подумайте об этом в следующий раз, листая ленту в три часа ночи.

Есть у Ариосто вещи и посерьёзнее шуток про Луну. В поэме — прямо, без экивоков — он проклинает огнестрельное оружие, называя его «подлым и мерзким изобретением», которое позволяет трусу издалека убить храбреца, во много раз превосходящего его доблестью. Для придворного поэта, служившего роду, чьё богатство во многом держалось на артиллерии, это было почти диссидентское заявление. По сути, Ариосто первым из крупных поэтов Европы оплакал закат индивидуального героизма перед лицом технологии — тема, которая с тех пор не потеряла ни грамма актуальности.

Дальше — больше. У Анджелики, главной роковой красавицы поэмы, есть кольцо. Если положить его в рот — становишься невидимым. Если надеть на палец — оно защищает от любых чар. Она пользуется этим бессовестно: то исчезает от навязчивых поклонников, то морочит целые армии.

Прямую связь между этим кольцом и артефактом Толкина никто и никогда не доказал; литературоведы спорят до сих пор — читал ли профессор Ариосто внимательно, или кольцо-невидимка просто бродячий фольклорный мотив, всплывающий то у Платона в мифе о Гиге, то здесь, то ещё где-нибудь. Но вот что доказано железно: Мигель де Сервантес читал Ариосто крайне внимательно, и безумие Дон Кихота в Сьерра-Морене — прямая, осознанная цитата безумия Орландо. Дон Кихот сам произносит это вслух, среди деревьев, готовясь подражать любимому герою. Пародия на пародию, вложенная в оригинал ещё до того, как термин «пародия» стал модным словом.

Вольтер называл поэму выше Гомера — явное преувеличение, но показательное. Байрон был от неё в таком восторге, что перенял октаву для собственного «Дон Жуана». А Итало Кальвино в 1970 году пересказал всю поэму заново, для современного итальянского читателя — не потому что заскучал, а потому что понимал: без перевода на язык XX века текст рискует остаться музейным экспонатом, который все хвалят и никто не открывает.

6 июля 1533 года Ариосто умер в Ферраре — тихо, от чахотки, в собственном доме, который сам себе построил и на воротах которого велел написать: «Parva, sed apta mihi» — маленький, но подходящий мне. Ни грандиозной драмы, ни дуэли, ни костра инквизиции. Обычная смерть немолодого чиновника, который всю жизнь жаловался на зарплату.

И вот в чём соль. Этот усталый бюрократ из Феррары придумал структуру, по которой до сих пор строят романы фэнтези; тему потери себя, которая до сих пор продаётся миллионными тиражами под видом self-help литературы; и кольцо, о котором продолжают спорить 493 года спустя. Так что нет, вы не читали Ариосто. Но, кажется, это уже не имеет значения — вы всё равно живёте внутри его сюжета.

Гиппогриф. Летающий конь с орлиной головой, скрещённый с грифоном и запряжённый в самое безумное литературное путешествие эпохи Возрождения. Придумал его итальянец, которого сегодня помнят хуже, чем Данте. А зря.

6 июля 1533 года не стало Лудовико Ариосто. 493 года прошло — дата не круглая, никаких юбилейных банкетов. Но именно поэтому о ней стоит поговорить: круглые даты забывают быстро, а настоящее наследие не забывается вообще — просто перестаёт узнаваться в лицо.

При дворе феррарских герцогов д'Эсте он был чиновником. Скучным, если честно: вёл переписку, разбирал жалобы, однажды его отправили усмирять горных разбойников — и он, поэт до мозга костей, ненавидел каждую минуту этой командировки. Стихи писал урывками, между докладными записками. И тем не менее за без малого тридцать лет службы умудрился создать текст, который потом три столетия ломал голову европейским литераторам.

Этот текст называется «Неистовый Роланд» — «Orlando Furioso». Формально продолжение недописанной поэмы Боярдо про рыцаря Роланда (да-да, того самого, из «Песни о Роланде», только теперь окончательно съехавшего с катушек от неразделённой любви к принцессе Анджелике). 46 песен, октавы, десятки сюжетных линий, которые Ариосто перетасовывает как колоду карт: обрывает сцену на самом интересном месте, прыгает к другому герою, возвращается через двести строк — читателя держат на крючке методом, который спустя четыреста с лишним лет назовут клиффхэнгером.

Смешно? Ещё как. Поэма набита иронией, самопародией, авторскими подмигиваниями читателю — Ариосто прямым текстом комментирует нелепость происходящего, будто заранее знал, что жанр рыцарского романа скоро станет посмешищем. Кстати, он и правда знал: Сервантес читал «Роланда» перед тем, как засадить Дон Кихота воевать с мельницами, и издевательский тон явно позаимствовал именно отсюда.

А теперь факт, который стоит зачитывать на любой вечеринке книжных гиков. В поэме 1516 года английский рыцарь Астольфо летит на том самом гиппогрифе на Луну — забирать разум обезумевшего Роланда, который хранится там в стеклянном сосуде среди прочих потерянных вещей человечества: несбывшихся клятв, потраченного впустую времени, слёз влюблённых. Литературный полёт на Луну. За полтора века до Сирано де Бержерака и почти за три с половиной — до Жюля Верна.

Подождите. Это ещё не всё.

Структурная находка Ариосто — то самое переплетение сюжетных линий, entrelacement, как его называют литературоведы, — легла в основу «Королевы фей» Эдмунда Спенсера, а через Спенсера просочилась в саму английскую традицию фэнтези. Толкин читал Спенсера. Мартин, по собственному признанию, выстраивал параллельные линии Вестероса методом, который любой итальянист узнает с первого абзаца «Неистового Роланда». Другими словами: «Игра престолов» случилась на четыреста семьдесят лет позже Ариосто, просто никто не потрудился прочитать титры до конца.

Опера — отдельная история. Вивальди, Гендель — «Орландо», «Ариоданте», «Альчина» — до сих пор в репертуаре мировых театров; зритель аплодирует безумию Роланда, даже не подозревая, кому обязан либретто. Вольтер называл Ариосто автором, который умудрился соединить величие Гомера с изяществом Овидия и при этом ни разу не показаться скучным — комплимент редкий и по нынешним меркам почти неприбличный.

В Италии есть слово «ariostesco» — «ариостовский». Так называют текст игривый, многослойный, ироничный по отношению к самому себе. Итало Кальвино считал Ариосто своим главным учителем и не стеснялся об этом писать; собственно, вся лёгкость поздней итальянской прозы XX века тянется туда же, к феррарскому чиновнику с его гиппогрифом.

Почему же школьная программа проходит мимо? Ответ скучный до зевоты: поэму трудно пересказать за один урок, там нет единого героя, за которого можно зацепиться билетом, а линий сюжета столько, что учителю проще вычеркнуть автора из списка, чем объяснять структуру. Удобство методистов победило литературную значительность — обычная история.

И всё же каждый раз, открывая очередной роман с драконами, параллельными линиями героев и авторской иронией по отношению к собственному жанру, вы читаете внука — или уже правнука — того самого текста, что писался урывками между докладными записками при дворе, который давно забыт. Ариосто.

Помните это имя.