Лента контента

Сегодня исполняется 493 года со дня смерти человека, которого вы, скорее всего, никогда не читали. И тем не менее вы знаете его наизусть. Не верите? Тогда объясните, откуда у Толкина взялось кольцо-невидимка.

Ludovico Ariosto. Итальянский поэт, придворный дипломат, вечно недовольный жалованьем чиновник герцога Феррарского. Родился в 1474-м, умер 6 июля 1533-го. Написал одну книгу. Всего одну — но такую, что её тень лежит на всей фэнтези-литературе до сих пор, просто мало кто об этом задумывается.

При жизни Ариосто вовсе не мечтал о вечности: он тридцать лет мотался по поручениям кардинала Ипполито д'Эсте, вытрясал деньги на военные нужды, улаживал распри мелких феодалов, а поэму писал урывками, между дипломатическими депешами и — чего уж там — жалобами на низкое жалованье, которые сохранились в его письмах и по сей день читаются как отдельный, весьма едкий литературный жанр.

«Неистовый Роланд» — вот эта самая книга. Формально — продолжение чужого недописанного романа Маттео Боярдо. По факту — нечто гораздо большее: 46 песен, тысячи строк октавами, десяток сюжетных линий, которые Ариосто плетёт параллельно, обрывая одну на самом интересном месте и перескакивая к другой. Знакомый приём? Джордж Мартин, привет.

Совпадение? Едва ли.

Этот метод в литературоведении называют entrelacement — переплетение, — и придумал его вовсе не Ариосто, но именно он довёл технику до совершенства, заставив читателя XVI века (человека, у которого, замечу, не было ни телевизора, ни закладок, ни функции «продолжить чтение») держать в голове одновременно историю обезумевшего от любви рыцаря, странствия воительницы Брадаманты, осаду Парижа сарацинами и похождения летающего гиппогрифа — и при этом не запутаться. Сегодня так строят сериалы. Тогда это было почти безумием в буквальном смысле слова — и, что характерно, безумие было главной темой самой поэмы.

Орландо, тот самый Роланд из «Песни о Роланде», в поэме Ариосто сходит с ума от неразделённой любви к Анджелике. Буквально теряет разум: бегает голым по лесу, вырывает деревья, крушит всё на пути. И вот тут начинается самое интересное. Чтобы вернуть герою рассудок, паладин Астольф летит на Луну верхом на гиппогрифе (потом пересаживается на огненную колесницу пророка Илии — долго объяснять), находит там долину, где хранится всё, что люди теряют на земле, включая разум, и приносит утраченный рассудок Орландо обратно в запечатанном сосуде. Буквально даёт понюхать — и герой приходит в себя.

Разум в бутылке. XVI век. Подумайте об этом в следующий раз, листая ленту в три часа ночи.

Есть у Ариосто вещи и посерьёзнее шуток про Луну. В поэме — прямо, без экивоков — он проклинает огнестрельное оружие, называя его «подлым и мерзким изобретением», которое позволяет трусу издалека убить храбреца, во много раз превосходящего его доблестью. Для придворного поэта, служившего роду, чьё богатство во многом держалось на артиллерии, это было почти диссидентское заявление. По сути, Ариосто первым из крупных поэтов Европы оплакал закат индивидуального героизма перед лицом технологии — тема, которая с тех пор не потеряла ни грамма актуальности.

Дальше — больше. У Анджелики, главной роковой красавицы поэмы, есть кольцо. Если положить его в рот — становишься невидимым. Если надеть на палец — оно защищает от любых чар. Она пользуется этим бессовестно: то исчезает от навязчивых поклонников, то морочит целые армии.

Прямую связь между этим кольцом и артефактом Толкина никто и никогда не доказал; литературоведы спорят до сих пор — читал ли профессор Ариосто внимательно, или кольцо-невидимка просто бродячий фольклорный мотив, всплывающий то у Платона в мифе о Гиге, то здесь, то ещё где-нибудь. Но вот что доказано железно: Мигель де Сервантес читал Ариосто крайне внимательно, и безумие Дон Кихота в Сьерра-Морене — прямая, осознанная цитата безумия Орландо. Дон Кихот сам произносит это вслух, среди деревьев, готовясь подражать любимому герою. Пародия на пародию, вложенная в оригинал ещё до того, как термин «пародия» стал модным словом.

Вольтер называл поэму выше Гомера — явное преувеличение, но показательное. Байрон был от неё в таком восторге, что перенял октаву для собственного «Дон Жуана». А Итало Кальвино в 1970 году пересказал всю поэму заново, для современного итальянского читателя — не потому что заскучал, а потому что понимал: без перевода на язык XX века текст рискует остаться музейным экспонатом, который все хвалят и никто не открывает.

6 июля 1533 года Ариосто умер в Ферраре — тихо, от чахотки, в собственном доме, который сам себе построил и на воротах которого велел написать: «Parva, sed apta mihi» — маленький, но подходящий мне. Ни грандиозной драмы, ни дуэли, ни костра инквизиции. Обычная смерть немолодого чиновника, который всю жизнь жаловался на зарплату.

И вот в чём соль. Этот усталый бюрократ из Феррары придумал структуру, по которой до сих пор строят романы фэнтези; тему потери себя, которая до сих пор продаётся миллионными тиражами под видом self-help литературы; и кольцо, о котором продолжают спорить 493 года спустя. Так что нет, вы не читали Ариосто. Но, кажется, это уже не имеет значения — вы всё равно живёте внутри его сюжета.

Гиппогриф. Летающий конь с орлиной головой, скрещённый с грифоном и запряжённый в самое безумное литературное путешествие эпохи Возрождения. Придумал его итальянец, которого сегодня помнят хуже, чем Данте. А зря.

6 июля 1533 года не стало Лудовико Ариосто. 493 года прошло — дата не круглая, никаких юбилейных банкетов. Но именно поэтому о ней стоит поговорить: круглые даты забывают быстро, а настоящее наследие не забывается вообще — просто перестаёт узнаваться в лицо.

При дворе феррарских герцогов д'Эсте он был чиновником. Скучным, если честно: вёл переписку, разбирал жалобы, однажды его отправили усмирять горных разбойников — и он, поэт до мозга костей, ненавидел каждую минуту этой командировки. Стихи писал урывками, между докладными записками. И тем не менее за без малого тридцать лет службы умудрился создать текст, который потом три столетия ломал голову европейским литераторам.

Этот текст называется «Неистовый Роланд» — «Orlando Furioso». Формально продолжение недописанной поэмы Боярдо про рыцаря Роланда (да-да, того самого, из «Песни о Роланде», только теперь окончательно съехавшего с катушек от неразделённой любви к принцессе Анджелике). 46 песен, октавы, десятки сюжетных линий, которые Ариосто перетасовывает как колоду карт: обрывает сцену на самом интересном месте, прыгает к другому герою, возвращается через двести строк — читателя держат на крючке методом, который спустя четыреста с лишним лет назовут клиффхэнгером.

Смешно? Ещё как. Поэма набита иронией, самопародией, авторскими подмигиваниями читателю — Ариосто прямым текстом комментирует нелепость происходящего, будто заранее знал, что жанр рыцарского романа скоро станет посмешищем. Кстати, он и правда знал: Сервантес читал «Роланда» перед тем, как засадить Дон Кихота воевать с мельницами, и издевательский тон явно позаимствовал именно отсюда.

А теперь факт, который стоит зачитывать на любой вечеринке книжных гиков. В поэме 1516 года английский рыцарь Астольфо летит на том самом гиппогрифе на Луну — забирать разум обезумевшего Роланда, который хранится там в стеклянном сосуде среди прочих потерянных вещей человечества: несбывшихся клятв, потраченного впустую времени, слёз влюблённых. Литературный полёт на Луну. За полтора века до Сирано де Бержерака и почти за три с половиной — до Жюля Верна.

Подождите. Это ещё не всё.

Структурная находка Ариосто — то самое переплетение сюжетных линий, entrelacement, как его называют литературоведы, — легла в основу «Королевы фей» Эдмунда Спенсера, а через Спенсера просочилась в саму английскую традицию фэнтези. Толкин читал Спенсера. Мартин, по собственному признанию, выстраивал параллельные линии Вестероса методом, который любой итальянист узнает с первого абзаца «Неистового Роланда». Другими словами: «Игра престолов» случилась на четыреста семьдесят лет позже Ариосто, просто никто не потрудился прочитать титры до конца.

Опера — отдельная история. Вивальди, Гендель — «Орландо», «Ариоданте», «Альчина» — до сих пор в репертуаре мировых театров; зритель аплодирует безумию Роланда, даже не подозревая, кому обязан либретто. Вольтер называл Ариосто автором, который умудрился соединить величие Гомера с изяществом Овидия и при этом ни разу не показаться скучным — комплимент редкий и по нынешним меркам почти неприбличный.

В Италии есть слово «ariostesco» — «ариостовский». Так называют текст игривый, многослойный, ироничный по отношению к самому себе. Итало Кальвино считал Ариосто своим главным учителем и не стеснялся об этом писать; собственно, вся лёгкость поздней итальянской прозы XX века тянется туда же, к феррарскому чиновнику с его гиппогрифом.

Почему же школьная программа проходит мимо? Ответ скучный до зевоты: поэму трудно пересказать за один урок, там нет единого героя, за которого можно зацепиться билетом, а линий сюжета столько, что учителю проще вычеркнуть автора из списка, чем объяснять структуру. Удобство методистов победило литературную значительность — обычная история.

И всё же каждый раз, открывая очередной роман с драконами, параллельными линиями героев и авторской иронией по отношению к собственному жанру, вы читаете внука — или уже правнука — того самого текста, что писался урывками между докладными записками при дворе, который давно забыт. Ариосто.

Помните это имя.

Представьте питч для голливудской студии. Главный герой — воин, теряет рассудок от неразделённой любви и носится по континенту голым, вырывая деревья. Его друг летит на гиппогрифе. Спасение рассудка героя происходит на Луне, куда попадают верхом на волшебной колеснице. В сюжете — сотня побочных линий, женщина-рыцарь в мужских доспехах и волшебное кольцо, делающее невидимым. Продюсер бы такое отверг. Слишком безумно. Слишком много всего.

А теперь сюрприз: этот питч уже написан. В 1532 году. Человеком по имени Людовико Ариосто.

6 июля 1533 года он умер в Ферраре — 493 года назад, если считать до сегодняшнего дня. Чиновник, дипломат, человек, которого собственный герцог гонял с поручениями по горным перевалам зимой (Ариосто это дело ненавидел люто, писал друзьям язвительные письма об этом). А в перерывах между унизительными командировками он сочинил «Неистового Роланда» — «Orlando Furioso». Сорок шесть песен. Тридцать восемь тысяч строк октавами. Один из самых длинных поэтических текстов европейской литературы — и, что важнее, один из самых бесстыдно изобретательных.

Сюжет? Да его почти нет. Точнее — их слишком много. Десятки героев, десятки линий, они переплетаются, обрываются на самом интересном месте («а теперь вернёмся к рыцарю Ринальдо», — говорит Ариосто читателю с наглостью сценариста мыльной оперы) и снова сплетается через десять песен. Знакомый приём? Ну конечно. «Игра престолов» построена ровно так же. Мартин, кстати, признавался в интервью, что читал средневековые и ренессансные романы горами — и структура с множеством POV-линий явно не с неба упала.

Теперь про безумие. В центре поэмы — Орландо (тот самый Роланд из «Песни о Роланде», только пятьсот лет спустя пересобранный заново), который сходит с ума от любви к прекрасной и равнодушной Анджелике. Не метафорически. Буквально. Рвёт одежду, крушит деревья, пугает пастухов. Это первое в европейской литературе настолько подробное, настолько психологически убедительное изображение романтического безумия как трагедии, а не как позорного диагноза. До Ариосто безумие в текстах было либо божьей карой, либо комическим эффектом. После — оно стало человеческим.

А дальше начинается совсем странное. Друг Орландо, Астольфо, отправляется верхом на гиппогрифе на Луну — потому что именно там, оказывается, хранится всё, что люди потеряли на земле. Разбитые обещания. Впустую потраченное время. Слёзы влюблённых в подписанных флаконах. И — в отдельном сосуде — здравый рассудок Орландо. Астольфо привозит его обратно, Орландо нюхает — и снова в своём уме. Абсурд? Безусловно. Но абсурд настолько точный, что Джойс и сюрреалисты четыре века спустя будут заниматься примерно тем же самым: искать метафору для того, что человек теряет, просто живя.

Почему это до сих пор важно, а не просто пылится в списке «классика, которую никто не читал»? Да потому что весь современный фэнтези-жанр буквально построен на обломках этой поэмы. Гиппогриф Ариосто — да, именно тот самый зверь с телом коня и головой орла — переехал напрямую в мир Гарри Поттера под именем Клювокрыл (в оригинале — Buckbeak, но вид тот же самый, автор позаимствовала существо целиком, не переизобретая). Кольцо, делающее невидимым в критический момент, магический щит, ослепляющий врагов, зачарованный замок, откуда нельзя выбраться, — Толкин наверняка ухмыльнулся бы, узнав, сколько раз он невольно повторил приёмы итальянца шестнадцатого века. В аниме и играх серии Fate есть персонаж по имени Астольфо — да, тот самый, с гиппогрифом, привет напрямую из песни тридцать четвёртой.

Оперы на сюжет поэмы писали Вивальди и Гендель («Орландо», «Альцина» — партитуры до сих пор ставят в Ла Скала и Метрополитен). Спенсер в «Королеве фей» украл структуру целиком, даже не особо скрываясь. А Сервантес — вот тут особенно смешно — вывел «Неистового Роланда» в «Дон Кихоте» как одну из книг, которую священник при чистке библиотеки главного героя решает не сжигать, а оставить. Сервантес одновременно смеялся над рыцарскими романами и кланялся Ариосто как единственному, кто сделал этот жанр по-настоящему литературой, а не макулатурой для скучающих дворян.

Есть в поэме и вещь совсем неожиданная для текста тысяча пятьсот шестнадцатого года: Ариосто вкладывает в уста персонажа проклятие огнестрельному оружию. Пушки, говорит он, убивают доблесть — теперь любой трус может свалить героя издалека, не рискуя ничем. Ирония в том, что спустя века именно фэнтези-жанр, выросший из его поэмы, станет главным прибежищем для читателей, уставших от мира, где технологии и правда обесценили личную храбрость. Круг замкнулся, просто заняло это лет четыреста пятьдесят.

Итак. Человек умер почти пятьсот лет назад в провинциальном итальянском городке, всю жизнь мечтая, чтобы его отпустили из унизительной придворной службы и дали спокойно писать. Не отпускали. Он писал урывками — и написал текст, чьи обломки сегодня разбросаны по фэнтези-полкам книжных, по экранам с играми, по аниме-сериалам, о существовании первоисточника которых их создатели, возможно, даже не подозревают. Вот это и есть настоящее литературное наследие: не когда тебя цитируют в учебниках, а когда тебя воруют, даже не зная твоего имени.

Гиппогриф. Криволапый монстр с телом коня и головой орла, на котором летал Бэкбик у Гарри Поттера. Красиво, правда? Так вот: Роулинг его не выдумала. Она его одолжила — не спросив разрешения, потому что спрашивать было не у кого. Автор давно упокоился. Причём 493 года назад.

Звали его Лудовико Ариосто, и не стало его 6 июля 1533 года в Ферраре — городе, который в те годы был чем-то средним между Голливудом и захолустной канцелярией: там сочиняли главные хиты эпохи, но платили за это гроши и заставляли служить при дворе д'Эсте, семейства, которое обожало пышные праздники и терпеть не могло, когда поэты вместо дипломатических поручений сидели и рифмовали.

Ариосто свою работу ненавидел. Дипломат из него был так себе.

Его главный труд — «Неистовый Роланд» («Orlando Furioso»), поэма в сорока шести песнях, написанная восьмистрочной строфой, которую автор шлифовал шестнадцать лет: первое издание вышло в 1516-м, финальное — в 1532-м, за год до смерти. Формально это продолжение чужого произведения — «Влюблённого Роланда» Маттео Боярдо, которого тот не успел дописать. Ариосто взял чужих героев, чужой сюжет — и сделал из этого нечто настолько своё, что оригинал сегодня помнят разве что литературоведы.

Сюжет? Рыцарь Роланд, тот самый, из «Песни о Роланде», влюбляется в языческую принцессу Анджелику. Она его отвергает. Он сходит с ума. Буквально — срывает с себя доспехи, носится голым по лесам Франции, вырывает деревья с корнем, крушит всё на своём пути. Не метафора, не «страдал от любви». Клинический, откровенный психоз на почве отвергнутого чувства — и описано это со смаком, без всякой куртуазной стыдливости.

Знакомый типаж? Ещё бы. Половина современных young adult романов держится ровно на этом.

Но самое интересное здесь не сюжет, а то, как он собран. Ариосто постоянно бросает одну сюжетную линию на самом интересном месте и переключается на другую: «а теперь оставим герцога Асторльфо, пока он летит на гиппогрифе, и вернёмся к прекрасной Брадаманте». Знаете, кто ещё так делает? Джордж Мартин в «Песни Льда и Пламени». Литературоведы называют этот приём энтрелясман — переплетение, — и Ариосто довёл его до совершенства за четыреста с лишним лет до того, как это стали называть клиффхэнгером и продавать сериями по подписке.

А ещё у него есть путешествие на Луну. Всерьёз. Рыцарь Асторльфо летит туда на том самом гиппогрифе искать утраченный разум Роланда — оказывается, на Луне хранится всё, что люди теряют на Земле: несбывшиеся обещания, потраченное время, здравый смысл влюблённых дураков. Пишет это Ариосто в 1516 году. Коперник опубликует трактат о гелиоцентрической системе только в 1543-м. То есть итальянский поэт отправил героя на Луну за целую эпоху до того, как наука вообще всерьёз задумалась, что там происходит.

Совпадение? Возможно. Но красивое.

Влияние поэмы прослеживается везде, куда ни ткни. Эдмунд Спенсер списывал с неё структуру «Королевы фей». Сервантес выстроил «Дон Кихота» как прямую издёвку над рыцарскими романами именно ариостовского толка — и заодно позаимствовал мотив безумия от неразделённой любви. Гендель написал по мотивам поэмы три оперы подряд — «Орландо», «Ариоданте», «Альчину», — материала хватило бы ещё на десяток. Вольтер называл поэму гениальной. Итало Кальвино уже в двадцатом веке пересказывал её заново — с восторгом человека, который нашёл клад у себя под ногами.

А теперь спросите среднего читателя, кто такой Ариосто. Молчание. В лучшем случае вспомнят: что-то там было, ещё до Данте... или после? Неважно. Огромный поэтический памятник, подаривший западной литературе саму идею фэнтезийного мира с драконами, гиппогрифами, волшебными кольцами и параллельными сюжетными линиями, пылится где-то на задворках школьной программы — если вообще туда попадает.

Обидно? Ещё как. Но если вдуматься, это довольно точная метафора самой поэмы: там тоже полно рыцарей, чьи подвиги забываются, стоит начаться следующей главе. Может, Ариосто это и предвидел — что через пятьсот лет его гиппогрифа будут узнавать по фильму про мальчика в очках, а имя автора придётся гуглить. Тот ещё, получается, неистовый парадокс.