Лента контента

Сенсация в архивах. На днях исследователи наткнулись на то, что казалось невозможным: письма Ивана Ефремова, адресованные западным писателям-фантастам.

Иван Ефремов. Советский писатель, палеонтолог, автор «Туманности Андромеды». Человека, которого считали верным сыном советской системы, творившим в ее рамках, вдруг предстал в совершенно другом свете.

Оказывается, в течение двух десятилетий он совершал то, что по любым меркам той эпохи могло быть расценено как подрывная деятельность. Писал иностранцам. Безумно, жутко опасно. Но он писал.

Переписка велась с английским автором Артуром Кларком, с американским издателем научной фантастики Дональдом Волхаймом, даже с французским критиком Пьером Versine. Письма были краткими, осторожными — каждое слово подбиралось, как будто по минам ходил. Но смысл ясен: Ефремов стремился показать, что советская научная фантастика не изолирована, что она дышит одним воздухом с западной мыслью, что физические законы одинаковы везде.

Хотя нет, не совсем так. Письма не холодные. В них чувствуется отчаяние. Ужасное, подавляющее отчаяние человека, заключенного в стеклянный колпак и видящего через него весь мир, но не способного до него дотронуться. «Мы живем на одной планете», — пишет Ефремов Кларку в 1967 году. Просто. Четыре слова. И за ними цела система, готовая раздавить такие мысли.

Что поражает — никто об этом не знал. Более полувека эти письма хранились в запечатанных конвертах, переходили из рук в руки среди потомков писателя, а самого Ефремова и его внезапного ареста в 1974 году изучали историки, разбирались в его политических взглядах, анализировали его последние романы... Но вот этого — этого никто не видел.

Теперь же архив распахнулся, и выяснилось: Ефремов не просто контактировал с Западом. Он пытался договориться о переводе своих работ, обсуждал научные основания фантастики, критиковал — аккуратно, между строк — глупость советской редакционной политики. Его письма содержат скрытые намеки на то, как цензура уничтожает творческую мысль.

А ведь он знал риск. Знал, что такие письма — это расстрел или ссылка. Писал все равно.

Исследователи сейчас восстанавливают полную картину: каким образом письма вывозились из СССР, кто помогал, какие каналы использовались. Одна из гипотез — через дипломатическую почту, через человека, чье имя пока не разглашается. Другая — черновики отправлялись международными научными организациями. Третья, самая интригующая — писатель доверял свои мысли незнакомцам на западных конференциях, встречаясь с ними якобы случайно.

По факту, эта переписка смелячка. И при этом — грустная переписка человека, который понимал: его голос остается услышан разве что за границей, а дома его забудут в лучшем случае, арестуют в худшем.

2 июня архив официально открыт для исследователей. Уже готовятся публикации. Историки советской литературы переписывают свои статьи. Потому что выясняется — мы знали о Ефремове лишь половину его истории.

Есть писатели, которых помнят. А есть — которых не читают, но без которых вся остальная литература просто не работает. Андрей Битов — из вторых. Сегодня ему исполнилось бы 89. Он умер в 2018-м, тихо, в Петербурге, откуда никуда особо и не уезжал — ни в голове, ни на деле.

И вот странная штука: его «Пушкинский дом» — роман, который принято называть первым русским постмодернистским текстом — вышел в СССР только в 1987 году. Битов написал его в 1964–1971. Семь лет работы — и потом шестнадцать лет ящика стола. Ну, не совсем ящика: на Западе книга появилась в 1978-м через самиздат. Читали тихо, передавали из рук в руки, фотографировали страницы. Советская власть это знала и делала вид, что не знает. Такой вот советский способ сосуществования с неудобными людьми — не трогать, но и не пускать.

«Пушкинский дом» — это что вообще? Три части, три новеллы, один герой — Лёва Одоевцев, потомственный интеллигент, внук репрессированного академика. Он работает в литературном музее, думает о Пушкине, думает о себе, пытается понять, как соотносится одно с другим, — и в итоге не делает ничего. Вообще. Ни одного по-настоящему решительного поступка за весь роман. Это, если что, не недостаток — это суть.

Слабый интеллигент как главная фигура русской прозы — не новость, конечно. Но Битов сделал кое-что другое. Он включил в текст самого себя: авторские отступления, ссылки, эпиграфы, которые противоречат тексту, примечания, которые опровергают то, что только что было написано. Роман знает, что он роман, и не стесняется об этом напоминать. В 1971 году — в советской литературе — это было примерно как прийти на партсобрание в джинсах. Технически не запрещено. Но всем крайне неприятно.

Стоп. Нужно сказать ещё кое-что важное.

Битов вырос в Ленинграде, пережил там блокаду — четыре года, когда она началась, восемь, когда кончилась. Потом учился в Горном институте — не на гуманитария, нет, на геолога. Это объясняет многое. В его прозе есть что-то геологическое: он копает медленно, слой за слоем, не торопится, и никогда заранее не знаешь, что там внизу. Может, руда, может, пустая порода — и в этом-то весь интерес.

В 1979 году Битов вместе с Василием Аксёновым, Евгением Поповым и ещё несколькими писателями собрал неофициальный альманах «Метрополь» — что-то среднее между литературным жестом и политической провокацией. Издали 12 машинописных копий. Советские власти пришли в состояние, близкое к панике, — но сделать что-то радикальное не решились. Битова из Союза писателей не выгнали, хотя грозились. Аксёнов в итоге эмигрировал. Битов остался. И продолжал делать то же самое — писать вещи, которые нельзя было напечатать, и вещи, которые можно. Держал баланс, как умел.

Это вообще его главное свойство как человека — мерзкая, в хорошем смысле, неуловимость. Способность существовать одновременно в нескольких системах координат, не ломаясь ни в одной. Не диссидент, но и не конформист. Не эмигрант, но и не советский писатель в привычном смысле. Категорий для него не было заготовлено — вот что раздражало власть сильнее всего. С диссидентом хоть бы понятно что делать. А с Битовым — нет.

«Армянские уроки» — отдельная история. Он поехал в Армению в 1967-м, написал очерк, который тоже не напечатали сразу — слишком личный, слишком не по формату. Там он думает о языке, о памяти, о том, как культура держится внутри маленького народа; как она не исчезает, даже когда казалось бы, всё против неё. Холодок в груди при чтении — это когда понимаешь: он писал об Армении, а думал о России. И о себе. О том, что остаётся, когда всё официальное уходит.

Потом — 90-е, распад Союза, свобода, хаос. Битов не стал одним из тех, кто торжествовал. Не стал и одним из тех, кто рвал на себе рубаху от ностальгии. Он просто продолжал делать то же самое: писать медленно, думать долго, публиковать редко. Вышли «Человек в пейзаже», «Оглашённые», «Преподаватель симметрии». Философские отступления стали длиннее, сюжет — ещё тоньше. Некоторых читателей это раздражало. Некоторых восхищало. Сам Битов по этому поводу, судя по всему, особо не переживал.

В нулевые получил кучу премий, стал «классиком при жизни» — это такой специфический диагноз, после которого тебя уважают, цитируют в диссертациях, но читают всё меньше. Обидно, но это правило работает почти всегда.

Он умер 3 ноября 2018 года. 81 год. В некрологах писали правильные вещи: «основоположник», «постмодернизм», «Пушкинский дом». Всё верно — и одновременно немного мимо. Потому что Битов — это не про термины. Это про конкретное ощущение: читаешь и понимаешь, что автор думает быстрее, чем ты успеваешь за ним следить. Что он уже пришёл к выводу, который ты ещё только нащупываешь. И при этом не снисходит — просто идёт вперёд и иногда оглядывается: ну что, ты там?

89 лет. Роман, который прятали шестнадцать лет и который теперь входит в школьную программу. Писатель, которого знают все образованные люди — и которого мало кто дочитывал до конца. Это, наверное, и есть идеальная литературная судьба: быть необходимым и труднодоступным одновременно. Как та самая руда на дне — копай не копай, а она там есть.