Лента контента

И вот уже не плач — а оттепель,
не крик грачей — а тихий гул,
и кто-то форточку наотмашь
открыл — и мартом потянул.

С карнизов — каплет. Звон по жести.
По желобам — взахлеб, взахлеб.
И дворник, сгорбившись от чести,
соленый лед скребет у троп.

Достать бы зонт. Да черт с ним, с зонтом —
пускай прошьет меня насквозь
этот насыщенный озоном,
сырой, разболтанный авось.

И снова — пролетка, гривенник медный,
и кучер, харкнувший в кашне,
и переулок — узкий, бледный,
как подоконник по весне.

Там, за углом, в подъезде гулком,
где штукатурка — словно мел,
я слышал: кто-то с переулка
про Блока шепотом гремел.

А может, мне приснилось это.
А может — мартовский разлив
донес обрывок чьих-то лет,
чужую строчку обронив.

Не разберешь. Да и не надо.
Пусть остается как пришло —
как тень от вербного парада,
как на ладони — тяжело

и невесомо одновременно
первоапрельская листва
(хоть до апреля — три недели,
но ей-то — что? Она — жива).

Жива, как мокрая собака,
как папироса на снегу,
как та невидимая драка
двух воробьев на берегу

растаявшей до дна канавы,
где плавает носок газет —
и нет в нем ни хулы, ни славы,
и правды нет. И лжи — тоже нет.

Есть только этот гул, и звоны,
и плеск, и шорох, и капель,
и небо — серое, как лоно
еще не вылупленных недель.

И если плакать — так о марте.
Писать — о марте, о, о, о —
на промокашке, на конверте,
на чем угодно. Все равно.

Все впишется. Все перельется
из февраля — в его сестру,
и все, что в марте остается, —
дописывать не по перу,

а по руке, по глупой жилке,
по темной венке у виска,
по той непрошенной ухмылке,
с которой смотрит свысока

на нас — поэтов недопетых,
на наши лужи и грачей,
на нашу слякоть, наше лето,
на нашу горечь и качель —

сам март. Бесстыжий, разноглазый,
с капелью в каждом рукаве.
Он нас не выслушал ни разу.
Но мы пишем. И он — живет.

На Чистых прудах — октябрь. И утки
Ещё не улетели. Ждут.
Чего-то ждут — как мы — в промежутке
Между работой — тут и тут.

А помнишь — мы здесь сидели — летом?
Ты ела мороженое. Пломбир?
Эскимо? Не помню. И не в этом
Же дело. А — в том — что — мир

Был — как-то — проще. Или — мы
Моложе были. На полгода.
На год. На — целых — ползимы.
И не следили за погодой.

Октябрь на Чистых. Утки. Лужи.
Троллейбус — мокрый — номер три.
И мне не то чтоб город — нужен.
А — как сказать? — ты — посмотри:

Вон — фонари горят — вдоль пруда.
Вон — листья жёлтые — по воде.
И ничего в этом нет — чуда.
И — чудо — в этом — есть — везде.

Я люблю Москву. Люблю — трамваи.
Бульвары. Мокрый тротуар.
И то, что — я стою — и таю —
Как рафинад — в стакане — ну — пускай.

Ну и что — что — осень? Что уехал
Куда-то — кто-то? Что — пуста
Скамейка? Листья — жёлтым эхом
Летят. И — жизнь — проста.

Проста — как пруд. Как утки — в ряд.
Как — дождик мелкий — моросит.
А помнишь — лето? Было — лучше? — Нет.
Не лучше. Просто — было. Было — и — забыт

Тот день. Тот пломбир. Та — скамейка.
Но — нет — не забыт — а — убран — в — дальний угол.
Как убирают — ёлку — после — января.
Вроде — и жалко, а — ну — так уж — сложилось — округло.

Октябрь. Москва. Фонарь. И — сыро.
И — мы стоим. И — дождик — мелкий — тёплый.
И — моя — в твоей — рука.
И — утки. И — не страшно. И — далёко

До — зимы. До — всего. До — потом.
А пока — вот — Чистые — пруды.
И — мы. И — мокрый — этот — дом.
И — фонари. И — я. И — ты.