Лента контента

Тринадцать лет между двумя главными книгами. Одна рукопись романа, изъятая при обыске и пропавшая без следа. И фраза, которую сам автор бросил на съезде писателей как шутку, а она стала эпитафией. Сегодня Исааку Эммануиловичу Бабелю исполнилось бы 132 года — и это отличный повод разобраться, почему его так боялись при жизни и почему без него нельзя представить русскую прозу двадцатого века.

Родился он в Одессе, в Молдаванке — районе, который сам же потом превратил в литературную легенду почище любого путеводителя. Отец торговал сельхозтехникой, мечтал видеть сына то ли скрипачом, то ли инженером; мальчик же зубрил Талмуд, французский, немецкий — и параллельно таскался по одесским дворам, впитывая говор биндюжников и контрабандистов. Приходится. Ещё как приходится.

В Петрограде юного автора заметил Горький. Прочитал ранние рассказы, поморщился — и сказал буквально следующее: иди в люди, голубчик, насмотрись жизни, тогда и пиши. Бабель послушался буквально: пошёл матросом, служил в ЧК, мотался с продотрядами, а летом двадцатого — с Первой конной армией Будённого по Польше. Разведчик? Военкор? Писарь при штабе? Должность звучала скромно. Опыт вышел бесценным.

Из этого опыта родилась «Конармия» — и тут началось веселье. Будённый прочитал книгу и рассвирепел: где, спрашивается, героика, где красные орлы революции? А там красноармейцы режут глотки пленным, насилуют, мародёрствуют, и всё это описано ровным, почти акварельным языком, без единого крика. Маршал требовал разгромить клеветника в прессе. Горький — вот же ирония — вступился и не позволил задушить книгу в зародыше. Она вышла. Стала классикой. Будённого сегодня помнят в основном благодаря скандалу, который он сам и раздул.

Параллельно шли «Одесские рассказы» — и вот здесь стоит остановиться подробнее, потому что там случилось нечто странное для советской литературы: бандит Беня Крик получил статус культурного героя. Не осуждаемого злодея, а именно героя — обаятельного, хитрого, по-своему благородного короля еврейской Молдаванки. Цензура морщилась, читатели хохотали и цитировали. «Дурак делает поступок, а потом сам о нём страшно жалеет» — примерно такими афоризмами Бабель усыпал страницы, между делом переворачивая устоявшиеся представления о том, каким должен быть положительный персонаж советской прозы.

Стиль. Вот за что его до сих пор изучают в мастерских прозы по всему миру. Бабель писал редко — несколько рассказов в год, иногда меньше — зато каждое предложение выверял, как ювелир камень. Сам объяснял это через любимого Мопассана: никакая железная сила не способна ворваться в человеческое сердце так, как точка, поставленная в нужном месте. Абзац у него мог убить — в смысле, добить читателя эмоционально — сильнее, чем страница чужого текста. Экономия здесь работала как оружие.

Именно это молчание в итоге его и подкосило. На Первом съезде советских писателей в тридцать четвёртом он под общий смех признался: я, мол, изобрёл новый жанр — жанр молчания. Зал аплодировал остроумию. Власть услышала другое: писатель, который не воспевает пятилетки, не пишет о колхозах, отмалчивается — значит, есть что скрывать. Шутка обернулась приговором на годы вперёд.

В мае тридцать девятого за ним пришли ночью. Обыск на даче в Переделкино и в московской квартире изъял всё: черновики, дневники, наброски нового романа, письма. Рукописи так и не нашли — ни тогда, ни позже, ни сейчас. Целый пласт непрочитанной русской литературы сгорел в архивах НКВД или сгинул где-то ещё, и мы никогда об этом не узнаем наверняка.

Следствие шло по накатанной схеме тех лет: обвинение в шпионаже, признательные показания, вырванные силой, закрытый суд. Приговор привели в исполнение в начале сорокового, в подвале Бутырки — сухая казённая формулировка, за которой прячется целая оборванная литература. Родным сообщили лживую дату смерти и лживую причину; правду семья узнала только через полтора десятка лет, уже после реабилитации в пятьдесят четвёртом.

А теперь — к делу, ради которого вообще стоит вспоминать даты рождения. Влияние Бабеля на литературу оказалось несоразмерно его скромному по объёму наследию. Хемингуэя с ним сравнивали ещё при жизни обоих — за схожую беспощадную лаконичность, за умение убрать всё лишнее и оставить только нерв. Советская военная проза, «лейтенантская проза» шестидесятых, весь корпус текстов о войне без прикрас — все они, осознанно или нет, идут от бабелевской формулы: показывать грязь и красоту вплотную друг к другу, без утешительной лжи.

Одесса, кстати, своего мифотворца не забыла: Молдаванка так и живёт в туристических путеводителях как земля Бени Крика, хотя криминальный колорит там давно уступил место сувенирным лавкам. Занятно, что литературный бандит пережил и своего создателя, и режим, который этого создателя уничтожил.

Вот и вся история: мастер, умевший молчать красноречивее многих болтунов, замолчал навсегда не по собственному выбору. Рукописи не нашли. Зато рассказы остались — и продолжает резать по живому спустя девяносто с лишним лет после написания. Не самая плохая месть тем, кто пытался стереть автора из истории.

Молдаванки не было.

То есть она, конечно, существовала — портовый район Одессы, где ножи мелькали чаще, чем зонтики, а извозчики матерились на трёх языках одновременно. Но Бабель там не жил. Никогда. Семья Бабеля — вполне зажиточная, отец торговал сельскохозяйственными машинами — обитала на Дальницкой, в районе куда более приличном, с садом при доме и гувернанткой для детей. А миф о пацане с Молдаванки, который вырос среди контрабандистов и будущих Бень Криков, писатель придумал сам. И придумал так талантливо, что в него поверили даже одесские краеведы.

Тут стоит остановиться. Потому что вся судьба Бабеля — это, по сути, история человека, который умел придумывать себя лучше, чем это делала жизнь.

Родился он 13 июля 1894 года — если по новому стилю; если по старому, дата съедет на пару недель, и в этом весь Бабель: даже с датой рождения путаница, документы разнятся, архивы молчат или врут. Учился в Одесском коммерческом училище, зубрил французский у мосье Вадона (позже этот мосье станет героем рассказа), играл на скрипке из-под палки — и, кажется, уже тогда понял главное правило будущей прозы: чем меньше слов, тем громче удар.

Он формулировал это так: «Никакое железо не может пронзить сердце с такой силой, как точка, поставленная в нужном месте». Не метафора ради красоты — рабочий принцип. Бабель переписывал рассказы по двадцать раз. «Гюи де Мопассана» — три страницы текста — он якобы правил месяцами, выбрасывая целые абзацы, оставляя только то, без чего фраза физически не могла существовать. Для сравнения: Толстой писал романы в тысячу страниц. Бабель за всю жизнь не написал ни одного.

И вот тут — размышление в скобках (хотя кого оно волнует). Может, дело не в скупости таланта, а в том, что после Гражданской войны короткая фраза оставалась единственной формой, которая не врала.

«Одесские рассказы» вышли не сборником, а разрозненными газетными публикациями двадцатых годов — про Беню Крика, короля одесских налётчиков, который на собственной свадьбе, читая телеграмму от полиции о готовящемся налёте на его же братву, невозмутимо предлагает выпить. Язык там особый — одесский идиш-русский гибрид, где фраза «мы за что боремся, я вас спрашиваю?» звучит смешнее любого анекдота, а насилие подаётся с той же интонацией, что и разговор о погоде. Читатели двадцатых хохотали. Советская критика хмурилась: слишком уж романтизирован бандитский мир, слишком мало классовой борьбы и слишком много обаяния.

Дальше — «Конармия». Тут смешного было меньше.

В 1920 году Бабель, под именем Кирилл Лютов (еврею-корреспонденту в казачьей коннице безопаснее было зваться иначе), отправился с Первой конной армией Будённого на польский фронт. Вернулся с блокнотами, из которых выросли тридцать четыре новеллы о войне без прикрас: о зарубленных пленных, о погромах, о собственном унижении интеллигента среди людей, для которых убийство было буднями. Будённый после публикации рвал и метал — писал разгромные статьи, требовал разбирательства, обзывал книгу клеветой на легендарную армию. Спас Бабеля, по сути, один человек — Максим Горький, заступившийся публично и веско. Не спас бы — расправа случилась бы на пятнадцать лет раньше.

Она случилась в 1939-м. Ночью, как водится. Обыск на квартире, изъятие рукописей — по разным подсчётам, от пятнадцати до двадцати папок с неопубликованными текстами, черновиками романа, письмами. Ни одна страница из этого архива не найдена до сих пор. Восемьдесят с лишним лет прошло — ни строчки.

Приговор вынесли в закрытом заседании двадцать минут спустя после начала процесса — двадцать минут на всю жизнь и всё творчество. Расстреляли 27 января 1940 года. Родным официально сообщили другую дату смерти — 1941 год, от какой-то болезни в лагере. Ложь всплыла только в пятидесятых, когда дело пересмотрели и Бабеля реабилитировали «за отсутствием состава преступления».

Сам он незадолго до ареста невесело шутил, что стал «мастером жанра молчания» — писал, но почти не публиковал, чуя, куда дует ветер. Ирония в том, что молчание не спасло. Спасают, как выяснилось, только те, кто вообще ничего не писал.

Что осталось? Два тонких тома — и репутация человека, который сумел втиснуть эпоху в абзац. Хемингуэй признавался, что учился у Бабеля экономии фразы. Паустовский вспоминал, как тот часами вычёркивал прилагательные, повторяя, что прилагательное — враг существительного. Современные редакторы до сих пор советуют начинающим авторам: хотите писать сильно — читайте Бабеля, и не потому что он много сказал, а потому что он сказал ровно столько, сколько нужно, и ни словом больше.

Может, в этом и есть настоящий финал этой истории. Государство, которое его уничтожило, оставило после себя горы бумаг — протоколов, доносов, приговоров, отчётов. Многословных, длинных, мёртвых. А человек, которого оно уничтожило, оставил после себя абзацы, в которых нет ни одного лишнего слова — и они живее всех этих протоколов вместе взятых.

Обыск. Ночь на 15 мая 1939 года. Люди в форме переворачивают ящики стола, срывают папки с полки — черновики, письма, недописанные рассказы летят в мешки без разбора. Исаака Эммануиловича Бабеля увозят в чёрной машине, а рукописи, по официальной версии, сжигают на Лубянке. По неофициальной — просто теряют. Где-то в архивных подвалах, возможно, до сих пор пылится последний роман писателя, которого Максим Горький без обиняков называл лучшим стилистом советской прозы.

Возможно.

Сегодня Бабелю исполнилось бы 132 года. Дата не круглая, но повод не нуждается в оправдании: этот человек ухитрился вписать в тридцать пять литературных лет столько плотности текста, сколько другим не хватает на целую жизнь черновиков.

Родился он в Одессе, на Молдаванке — районе, который сам потом превратил в литературный бренд посильнее, чем туристические конторы превращают в бренд Эйфелеву башню. Только у Бабеля Молдаванка получилась не открыточная, а живая: с запахом рыбы, кровью на мостовой и Беней Криком, налётчиком-философом, который у него в «Одесских рассказах» разговаривает афоризмами, будто с детства проходил риторику у греков. «Он был вульгарен? Он не был вульгарен» — примерно так строил фразы сам автор, и в этой конструкции весь его метод: одно короткое предложение опровергает другое, и между ними — вся правда.

Писал Бабель медленно. Мучительно медленно, если сравнивать с современниками, которые гнали по роману в год. Про себя он говорил, что переписывает рассказ по двадцать раз, а потом ещё выбрасывает половину. В эссе «Как это делалось в Одессе» — нет, простите, оговорка, в записях о ремесле — он формулировал жёстко: фраза рождается на свет хорошей и плохой одновременно, и тайна в одном повороте — чуть-чуть, самую малость. Вот это «чуть-чуть» и стало его фирменным знаком: минимум слов, максимум удара под дых.

Потом была Конармия. В 1920 году Бабель, интеллигент в круглых очках, человек, знавший наизусть Мопассана на французском, отправился военным корреспондентом с Первой конной армией Будённого. Представьте картину: среди казаков, рубящих шашками, среди дикой, почти первобытной жестокости гражданской войны едет молодой еврей из Одессы и ведёт дневник. Из этого дневника позже вырос сборник «Конармия» — книга, которая взбесила самого Будённого настолько, что тот требовал автора расстрелять за клевету на бойцов революции. Не расстреляли. Тогда.

Стиль «Конармии» — это отдельный разговор для филологов, но объясню на пальцах. Там, где другой писатель потратил бы абзац на описание заката, у Бабеля — одна фраза, короткая и жуткая одновременно, вроде картины с багровым солнцем, которое катится по небу, «как отрубленная голова». Красиво? Да. Страшно? Ещё бы. И вот это соединение красоты с ужасом без единого лишнего слова — то, ради чего его до сих пор изучают в литературных вузах по всему миру.

Тишина.

А потом — тишина в буквальном смысле. С середины тридцатых Бабель почти перестал публиковаться. Сам шутил горько: он избрал новый жанр — жанр молчания. Друзьям объяснял: страна изменилась, писать так, как раньше, стало опасно, а писать иначе он не умел и не хотел учиться.

В мае 1939 его арестовали. Обвинение — шпионаж в пользу Франции и Австрии, участие в заговоре с целью убийства Сталина и Ежова. Абсурд? Конечно абсурд, только следствие такими мелочами не смущалось. Восемь месяцев допросов, и в итоге — признание, выбитое известным способом, о котором в протоколах писать не принято. 26 января 1940 года суд длился двадцать минут. Через сутки приговор привели в исполнение.

А рукописи? Их изъяли при аресте — по разным подсчётам, десятки папок, черновики романов, дневники, неопубликованные рассказы. Куда они делись — до сих пор толком неизвестно. Официальные архивы говорят одно, вдова писателя годами добивалась ответа и получала другое. Реабилитировали Бабеля в 1954-м, тексты, которые уцелели, начали по крупицам возвращать читателю только при Хрущёве. Но того самого последнего романа, над которым он работал перед арестом, никто так и не увидел. Ни строчки.

Влияние на литературу при этом — колоссальное, и вот тут ирония особенно едкая: человека заставили замолчать физически, а стиль его замолчать так и не смогли. Хемингуэй ценил его лаконизм, советские прозаики двадцатого века десятилетиями учились у него экономии слова, а современные писатели цитируют его формулу — никакое железо не может войти в человеческое сердце с таким леденящим эффектом, как точка, поставленная вовремя. Согласитесь, вот это уже не про литературу — это диагноз всей его биографии.

Поэтому дата сегодня не праздничная, а скорее счётная: 132 года со дня рождения человека, у которого отняли конец истории, но так и не смогли отнять начало. Рукописи, может, и сгорели. А фразы — нет, до сих пор работают, как отрубленная голова на закате: красиво и жутко одновременно.