Лента контента

Молдаванки не было.

То есть она, конечно, существовала — портовый район Одессы, где ножи мелькали чаще, чем зонтики, а извозчики матерились на трёх языках одновременно. Но Бабель там не жил. Никогда. Семья Бабеля — вполне зажиточная, отец торговал сельскохозяйственными машинами — обитала на Дальницкой, в районе куда более приличном, с садом при доме и гувернанткой для детей. А миф о пацане с Молдаванки, который вырос среди контрабандистов и будущих Бень Криков, писатель придумал сам. И придумал так талантливо, что в него поверили даже одесские краеведы.

Тут стоит остановиться. Потому что вся судьба Бабеля — это, по сути, история человека, который умел придумывать себя лучше, чем это делала жизнь.

Родился он 13 июля 1894 года — если по новому стилю; если по старому, дата съедет на пару недель, и в этом весь Бабель: даже с датой рождения путаница, документы разнятся, архивы молчат или врут. Учился в Одесском коммерческом училище, зубрил французский у мосье Вадона (позже этот мосье станет героем рассказа), играл на скрипке из-под палки — и, кажется, уже тогда понял главное правило будущей прозы: чем меньше слов, тем громче удар.

Он формулировал это так: «Никакое железо не может пронзить сердце с такой силой, как точка, поставленная в нужном месте». Не метафора ради красоты — рабочий принцип. Бабель переписывал рассказы по двадцать раз. «Гюи де Мопассана» — три страницы текста — он якобы правил месяцами, выбрасывая целые абзацы, оставляя только то, без чего фраза физически не могла существовать. Для сравнения: Толстой писал романы в тысячу страниц. Бабель за всю жизнь не написал ни одного.

И вот тут — размышление в скобках (хотя кого оно волнует). Может, дело не в скупости таланта, а в том, что после Гражданской войны короткая фраза оставалась единственной формой, которая не врала.

«Одесские рассказы» вышли не сборником, а разрозненными газетными публикациями двадцатых годов — про Беню Крика, короля одесских налётчиков, который на собственной свадьбе, читая телеграмму от полиции о готовящемся налёте на его же братву, невозмутимо предлагает выпить. Язык там особый — одесский идиш-русский гибрид, где фраза «мы за что боремся, я вас спрашиваю?» звучит смешнее любого анекдота, а насилие подаётся с той же интонацией, что и разговор о погоде. Читатели двадцатых хохотали. Советская критика хмурилась: слишком уж романтизирован бандитский мир, слишком мало классовой борьбы и слишком много обаяния.

Дальше — «Конармия». Тут смешного было меньше.

В 1920 году Бабель, под именем Кирилл Лютов (еврею-корреспонденту в казачьей коннице безопаснее было зваться иначе), отправился с Первой конной армией Будённого на польский фронт. Вернулся с блокнотами, из которых выросли тридцать четыре новеллы о войне без прикрас: о зарубленных пленных, о погромах, о собственном унижении интеллигента среди людей, для которых убийство было буднями. Будённый после публикации рвал и метал — писал разгромные статьи, требовал разбирательства, обзывал книгу клеветой на легендарную армию. Спас Бабеля, по сути, один человек — Максим Горький, заступившийся публично и веско. Не спас бы — расправа случилась бы на пятнадцать лет раньше.

Она случилась в 1939-м. Ночью, как водится. Обыск на квартире, изъятие рукописей — по разным подсчётам, от пятнадцати до двадцати папок с неопубликованными текстами, черновиками романа, письмами. Ни одна страница из этого архива не найдена до сих пор. Восемьдесят с лишним лет прошло — ни строчки.

Приговор вынесли в закрытом заседании двадцать минут спустя после начала процесса — двадцать минут на всю жизнь и всё творчество. Расстреляли 27 января 1940 года. Родным официально сообщили другую дату смерти — 1941 год, от какой-то болезни в лагере. Ложь всплыла только в пятидесятых, когда дело пересмотрели и Бабеля реабилитировали «за отсутствием состава преступления».

Сам он незадолго до ареста невесело шутил, что стал «мастером жанра молчания» — писал, но почти не публиковал, чуя, куда дует ветер. Ирония в том, что молчание не спасло. Спасают, как выяснилось, только те, кто вообще ничего не писал.

Что осталось? Два тонких тома — и репутация человека, который сумел втиснуть эпоху в абзац. Хемингуэй признавался, что учился у Бабеля экономии фразы. Паустовский вспоминал, как тот часами вычёркивал прилагательные, повторяя, что прилагательное — враг существительного. Современные редакторы до сих пор советуют начинающим авторам: хотите писать сильно — читайте Бабеля, и не потому что он много сказал, а потому что он сказал ровно столько, сколько нужно, и ни словом больше.

Может, в этом и есть настоящий финал этой истории. Государство, которое его уничтожило, оставило после себя горы бумаг — протоколов, доносов, приговоров, отчётов. Многословных, длинных, мёртвых. А человек, которого оно уничтожило, оставил после себя абзацы, в которых нет ни одного лишнего слова — и они живее всех этих протоколов вместе взятых.