Лента контента

Он родился в Канаде. Умер американцем. Писал по-английски. Думал — судя по всему, на идише. Вот вам Сол Беллоу в четырёх предложениях — и всё равно непонятно, кто это такой.

Сегодня ему исполнилось бы 111 лет.

Сол Беллоу — это тот редкий случай, когда биография настолько богатая, что сам писатель в ней почти тонет. Пять браков — последний в восемьдесят четыре, с женщиной на сорок лет моложе, от которой в 1999 году родилась дочь. Три Национальные книжные премии. Один Нобель. Один Пулитцер. И репутация человека, которого любить — отдельная работа. Нобелевский комитет справлялся. Феминистские критики — нет. Его собственные жёны — с переменным успехом.

Родился он 10 июня 1915 года в Лашин, провинция Квебек. Имя при рождении — Соломон Беллоус, с лишней буквой «с» на конце, которую позже тихо убрали. Семья — еврейские иммигранты из России, откуда-то из-под Санкт-Петербурга. Когда мальчику было девять, переехали в Чикаго. Это и решило всё. Чикаго стал его литературной вселенной — шумной, грубоватой, населённой мошенниками, философами и людьми, которые совмещали оба занятия.

Первый роман, «Болтающий человек» (1944), прошёл тихо. Второй — тоже. Зато потом — «Приключения Оги Марча» (1953). Взрыв.

«Я американец, чикагец — и так начинаю» — первая строчка. Проще некуда; и одновременно — манифест. Беллоу не просился в мировую литературу с заднего входа: ломился через парадный. Оги Марч — мальчик из бедного еврейского квартала, который мотается по миру, влипает в истории и рассуждает о жизни с той особой американской смесью оптимизма и здравого цинизма, которую европейцы принимали за наивность. Да нет, не наивность — это просто другой способ разговаривать с реальностью. Книга забрала Национальную книжную премию. Критики зашевелились. Беллоу — наконец стал Беллоу.

Но настоящим Беллоу — тем, которого читать физически болезненно и всё равно невозможно оторваться, — стал «Герцог» (1964). Главный герой, профессор Мозес Герцог, переживает развод и пишет письма. Всем. Богу. Ницше. Эйзенхауэру. Своей бывшей жене. Давно умершим философам. Письма он не отправляет — просто пишет, чтобы не сойти с ума. Или уже сошёл? Это лучший вопрос романа; Беллоу с ответом не торопится — зато формулирует с такой точностью, что перечитываешь один абзац три раза подряд, убеждаясь, что не приснилось.

Потом «Подарок Гумбольдта» (1975). Пулитцер. А через год — Нобелевская премия по литературе. В официальной формулировке — «за глубокое понимание человека и тонкий анализ современной культуры». Академичненько. Напиши они честнее, звучало бы примерно так: «За то, что писал о тревожных умных мужчинах в кризисе так, что это почему-то интересно всем, включая тех, кто этими мужчинами не является».

Здесь уместна пауза.

Беллоу писал почти исключительно о мужчинах. Интеллектуалах, многословных, сексуально невротичных, вечно прокручивающих в голове вопросы, на которые нет ответа. Женщины у него существуют рядом — важные, влиятельные, но не в центре. За это с семидесятых его регулярно разносили феминистские критики. Беллоу реагировал специфически. В конце восьмидесятых обронил в интервью фразу, которую цитировали потом ещё лет двадцать: «Покажите мне зулусского Толстого» — ставя под сомнение сам принцип обязательного литературного многообразия, который тогда активно продвигали в академии. Смысл был в вопросе о каноне; звучало — как высокомерие. Скандал вышел знатный. Впрочем, к скандалам Беллоу был, что называется, психологически готов.

Пять браков. Это отдельный раздел.

Аниита Гошкин — почти двадцать лет, один сын. Александра Чакбасов — пять лет. Сюзан Гласман — семь лет, двое детей и самый громкий развод. Александра Ионеску-Тулчя — ещё одиннадцать. И наконец Дженис Фридман, с которой прожил с 1989 года до самой смерти; она родила ему дочь Наоми — в 1999 году, когда Беллоу было восемьдесят четыре. Вот здесь не знаешь: восхищаться или всё-таки качать головой. Наверное, и то и другое одновременно — примерно как читать «Герцога».

Умер он 5 апреля 2005 года в Брукленне, штат Массачусетс. Незадолго до этого закончил «Равелштейн» — роман о погибшем от СПИДа друге и о том, что смерть делает с теми, кто остался. Несколько человек узнали себя в персонажах и обиделись. Беллоу, по всей видимости, именно этого и ждал.

Что остаётся от ста одиннадцати лет со дня рождения? Не нобелевка, не пять браков, не цитата про зулусов. Остаётся то ощущение после «Герцога» — что кто-то написал про тебя, хотя никогда тебя не видел и жил совсем в другой стране, в другом веке. Беллоу умел вот что: брал банальнейшую человеческую ситуацию — умный человек в растерянности, — и делал из неё литературу, которая не отпускает. Дар редкий. И человек, в общем-то, тоже.

Сегодня Солу Беллоу исполнился бы сто одиннадцать лет. Цифра нелепая — никто столько не живёт, — но Беллоу, кажется, был бы рад поспорить. Он был из тех людей, которым нравилось не соглашаться: с критиками, с женщинами, с богом, с Чикаго, с самим собой. Особенно с Чикаго.

Родился 10 июня 1915 года в Лашине, провинция Квебек. Канадец, стало быть. Но канадцем он не ощущал себя ни единой минуты. Русско-еврейские родители — Абрам Беллоу и Лиза Гордон — привезли его сначала в Монреаль, потом в Чикаго. Там и застрял. Чикаго вошёл в его книги как сквозная рана: саднящая, невозможная для игнора, родная до тошноты. Матери не стало, когда ему было семнадцать. Такие вещи либо ломают человека, либо загоняют внутрь — откуда потом вылезают на четырёхстах страницах.

Учёба: Северо-Западный университет, потом Чикагский. Аспирантура в Висконсине — бросил. Потом преподавал сам, долго, в разных местах. Академический мир смотрел на него с уважением; он смотрел на академический мир с иронией, которая к старости переросла в нескрываемое раздражение. Профессора в его романах — существа жалкие или комичные, а чаще и то и другое одновременно.

"Болтающийся человек" (1944) — первый роман. Военное время, герой ждёт армейского призыва и ведёт дневник, потому что больше нечего делать. Маленькая вещь, дебютная — но голос уже там. Этот беллоувский голос: избыточный, взволнованный, умный до навязчивости, немного параноидальный.

"Приключения Оги Марча" вышли в 1953-м. Открывается так: "Я — американец, из Чикаго — и описываю всё своими словами." Простая строчка. Хотя что там простого — в ней весь Беллоу. Американская наглость, чикагская прямота, и это "своими словами" — как декларация независимости от Генри Джеймса, Флобера, всей европейской традиции с её золочёными перилами. Роман получил Национальную книжную премию. Беллоу тогда было тридцать восемь. Потом он ещё три раза её получит. Три. Это как выиграть чемпионат мира четыре раза подряд — только в литературе такое ещё менее вероятно, потому что здесь вообще нет правил.

"Герцог" (1964). Роман, от которого хочется то смеяться, то накрыться одеялом. Мозес Герцог — профессор истории, которого бросила жена; ушла, к слову, к его лучшему другу, что придаёт ситуации почти классическую форму безобразия. И Герцог пишет письма. Всем подряд: живым и мёртвым, Ницше, Хайдеггеру, своему бывшему научному руководителю, президенту Эйзенхауэру. Письма, которые никуда не отправит. Стопки исписанной бумаги как попытка договориться с реальностью в обход самой реальности.

Это не комедия и не трагедия. Точнее не скажешь: роман про то, что происходит, когда очень умный человек остаётся один на один с собственной головой. Голова начинает жить отдельной жизнью. Голова пишет письма мёртвым немецким философам. Звучит знакомо? Беллоу получил за "Герцога" очередную Национальную книжную премию. Само собой.

В 1975-м вышел "Дар Гумбольдта". Про дружбу двух писателей — успешного и неудачливого. Прообраз Гумбольдта — реальный поэт Делмор Шварц: гений, закончивший жизнь в нью-йоркской ночлежке, в полной безвестности. Беллоу это видел своими глазами. Написал. В следующем году Стокгольм вручил ему Нобелевскую премию по литературе — и тут уже ничего не скажешь, кроме: ну наконец-то шведы угадали. К тому же роман взял Пулитцера. Просто чтобы два раза не вставать.

Нобелевская речь отдельного внимания стоит. Говорил о том, что романисты обязаны противостоять "трезвомыслящему" взгляду на жизнь, который превращает людей в функции и статистику. Шведский комитет, судя по всему, одобрил. Хотя кто вообще понимает, что шведы имеют в виду, когда что-то одобряют.

Пять жён. Это не сплетня — это характеристика. Беллоу был человеком интенсивным во всём: в привязанностях, в разрывах, в ненавистях, в дружбах. Его герои — всегда мужчины в кризисе, всегда умные, всегда чуть невыносимые, всегда ищущие — непонятно чего. Женщин? Смысла? Избавления от смысла? Вероятно, все три варианта одновременно, в разных пропорциях в зависимости от главы.

Его обвиняли в мизогинии — не без оснований: женщины у него скорее стихия, чем люди с биографиями. Но это претензия в том числе к эпохе: интеллектуальный роман 1950-60-х в целом не то место, где женщинам давали собственные истории. С еврейской темой сложнее. Ярлыка "еврейский писатель" он терпеть не мог — считал, что это сужает и упрощает. Но и отречься не мог, да и незачем: детский идиш, улицы иммигрантского района, Достоевский и Библия в одной голове — всё это было частью аппарата, которым он думал. Без этого аппарата не было бы ни Герцога, ни Оги Марча.

Умер в 2005-м. Ему было восемьдесят девять лет. До последнего работал.

Что от него осталось — кроме текстов? Вот именно что разрешение. Беллоу доказал: можно писать о городе, о деньгах, о провале, об одиночестве посреди толпы — и это будет настоящая литература, а не репортаж. До него американский роман немного стеснялся интеллектуальности, прятал её за сюжетом. После Беллоу — перестал. Не маленький вклад.

И ещё: он умел быть смешным. По-настоящему. Не в смысле каламбуров — а в том смысле, что жизнь абсурдна, и это стоит зафиксировать с точностью и без жалоб. Герцог, пишущий письма Ницше посреди развалин собственной семейной жизни, — куда смешнее, чем кажется. И куда грустнее, чем хотелось бы. Сто одиннадцать лет — хорошая дата, чтобы открыть "Приключения Оги Марча" на первой странице. Просто ради первого предложения. Просто чтобы услышать, как звучит уверенный человек.