Лента контента

Работаю электриком в ЖЭКе, обслуживаю три хрущевки на Нахичевани уже пятнадцать лет. Инструмент простой: индикаторная отвертка, пассатижи, моток синей изоленты — красная почему-то всегда теряется, мистика какая-то.

Позвонила Валентина Петровна с третьего этажа. Голос дрожит. Говорит: каждую ночь ровно в полночь свет гаснет на пять минут, потом сам включается. И стук из стены. «Барабашка, — говорит, — покойный муж балуется, Толик его звали».

Приехал, конечно, посмеялся про себя. Осмотрел щиток — древний, еще советский. Пробки на семнадцать ампер, проводка алюминиевая, изоляция кое-где потрескалась, как кожа у крокодила в зоопарке. Но все вроде цело.

Сел я в подъезде на ступеньку, курю, жду полночь. Валентина Петровна чай принесла — в граненом стакане, с блюдечком. Сахар вприкуску, между прочим. Двенадцать часов. Тишина. Двенадцать ноль одна — щелк, и свет гаснет по всему стояку.

Спустился в подвал с фонариком. А там... холодильник. Старый, «Ока», еще шестьдесят пятого года выпуска, огромный, как шкаф. Стоит себе в углу, работает, хотя должен был сдохнуть лет тридцать назад. Компрессор включается по таймеру, жрет ток так, что пробки во всем стояке не выдерживают.

Спрашиваю у соседки снизу, чей холодильник. Она смущается: «Толика Иваныча, покойного мужа Валентины Петровны. Он его в подвал сослал, когда новый купили. А выкинуть жалко было — работает же». Стук, кстати, тоже от него — компрессор старый, дребезжит, когда включается.

Отключил я эту рухлядь. Валентина Петровна расстроилась даже. «Как же так, — говорит, — а я думала Толик со мной разговаривает». Я ей аккуратно объяснил: техника, мол, не душа. Она помолчала и говорит: «А может, и то, и другое сразу? Он же в этот холодильник, почитай, сорок лет колбасу клал».

С тех пор, как встречаю на планерке разговоры про необъяснимые шумы в старых домах — сразу спрашиваю: а холодильник в подвале не завалялся? Девять раз из десяти — точно он.